Демон цветущей сакуры.

1.

Голова раскалывалась от мешанины воспоминаний – как моих, так и совершенно чужих. Они двоились, троились, наслаивались друг на друга, сливались, мешая разобрать, где кто, и кто я. В какой-то момент мне показалось, что голова не выдержит. Что черепушка сейчас раскалиться и мои мозги кипящей жижей вытекут наружу. А после пришло сладостное забвение. Проснувшись, я уже могла связно мыслить. Воспоминания, изначально принадлежащие мне, затерлись, потускнели и отошли на задний план. Они потеряли всю эмоциональную окраску. Как будто та жизнь – и не моя вовсе, просто просмотренный накануне вечером беззвучный черно-белый фильм. Чужие воспоминания были бессвязными, обрывчатыми и, казалось, больше принадлежали зверю нежели человеку. Балом правили инстинкты, большая часть эмоций – злость и агрессия. Кажется, у предыдущего владельца тела были большие проблемы. Кажется, теперь это и мои проблемы тоже. По крайней мере, с самоиндефикацией у меня не столь больше проблемы. Хотя имени у меня до сих пор нет. Старого – не помню, а у этой тушки его никогда и не было. Со стороны слышится тихий шорох. Первое желание – вскочить с места, отпрыгнуть в противоположную сторону, принять оборонительную позу и оскалить зубы. Все это – желание зверя, что, утробно порыкивая, скребется в моей черепушке. Тело рефлекторно дергает, но я усилием воли смиряю обоих. Я – не зверь, я человек, и царь горы отныне Я. Зверь насмешливо фыркает. Я как наяву вижу – он глумливо склоняет голову и смотрит, чуть прищурив глаза. Его глаза – два полыхающих уголька в кромешной тьме. Однако, интересные у меня соседи. Это, если честно, попахивает шизофренией. Шорох повторяется, и я открываю глаза. Над головой – деревянный потолок. Темные от старости дощечки плотно прилегают к друг другу. Судя по ощущениям, я лежу на полу. Запястья, щиколотки и горло больно сдавливает нечто холодное и твердое – браслеты?... Шевельнув рукой, слышу тихий звон. Металлический. Кандалы? Что ж, неудивительно – бывшая хозяйка была буйной девицей, даром что лет ей от силы пять. Пять лет теперь и мне. Что за несправедливость. Скашиваю взгляд вбок – туда, откуда слышались шорохи. Через прутья решетки на меня смотрит человек – тощий, как глиста, одетый неряшливо. Взгляд у него – испуганный, поза напряженная. Невольно втягиваю воздух и чувствую сладковато-горький запаха – запах страха. Этот человек меня боится. Зверь в голове довольно скалиться. Страх, - шепчет он, — это хорошо. Люди должны нас бояться, должны подчинять. Они – лишь скот, низшие существа. Я шикаю в ответ. Недовольно щурюсь. Человек за пределами моей клетки бледнеет, а после отступает на шаг. Кажется, он вот-вот грохнется в обморок. В груди вспыхивает черное гнилостное удовлетворения, и разобрать, чье оно – мое или зверя – не получается. Выходит, общее. Тяжелый вздох срывается с губ. Если честно, я не хочу сейчас ни о чем думать, ни в чем разбираться. Мне бы закрыть глаза и поспать пару часиков – голова до сих пор раскалывается, а тело ощущается как-то слабо, как будто и не мое вовсе. Ах, да. Оно и не мое на самом деле. Но поспать не помешает. К черту все, и тебя, Зверь, тоже. Я закрываю глаза и проваливаюсь в вязкую черноту.

2.

Второе пробуждение – менее приятное. Меня попытались убить. Все тот же человек рискнул-таки зайти в клетку и занес над моей головой топор. Ещё толком не проснувшись, отскакиваю в сторону, уходя с траектории удара. Топор глубоко входить острием в деревянный пол, застревая. Человек пытается его вытащить, но терпит крупную неудачу. Плюнув на это дело, он выскакивает из клетки и закрывает дверь. Смотрит на меня, и помимо страха в его глазах – жгучая ненависть. Сидя в самом дальнем и темном углу, я заинтересованно склоняю голову на бок. В мешанине моих-не моих воспоминаний много крови и чужих отчаянных криков. Мои-не мои руки по локоть в крови, я-не я убивала, без разбору, сходя с ума прямо как по часам – в определенный день. В день, когда луна показывает себя во всей своей холодной красоте. Оу, кажется, теперь я ещё и от фаз луны зависима, как мило. Человек вылетает из помещения, с громким хлопком закрывая дверь. А топор то оставил, вот же придурок. Для меня достать его из пола – раз плюнуть. Детское тело не по-детски сильное. Не даром эти тонкие ручки без проблем разрывали чужие тела, словно это не кости и мышцы, а простая бумага. Разорвать сдерживающие меня цепи тоже не составит труда. Железные звенья под моим напором послушно расходятся, как будто и не железо вовсе. На мне теперь – кандалы с короткими обрубками цепей. Они звенят при каждом движении, что заметно снижет мою скрытность. Может, избавиться и от ненавистных браслетов с ошейником? Нет, они прилегают слишком плотно, скорее сама себе увечий нанесу. Топор выдергиваю одной рукой. Вес его почти не ощущается, хотя размером он едва ли не с меня. Без проблем раздвигаю прутья решетки в стороны, делая зазор достаточно большим, что бы пролезла моя тщедушная тушка. Дверь в помещение не закрыта – я свободно её открываю, и впереди меня ожидает короткая лестница вверх, после которой – ещё одна дверь. Ухватив топор поудобнее, стараюсь ступать как можно тише. Ступеньки под моими ногами тихо скрепят. Стоит только подойти к двери, я замираю и прислушиваюсь. Там, за тонкой деревянной преградой, слышны чужие голоса – мужские и женские. Они доносятся глухо, слов не разобрать, но, судя по всему, ведется бурная дискуссия. Зверь в голове подает первые признаки присутствия – я слышу, как он скребет когтями по невидимому каменному полу и скалит пасть в дьявольской ухмылке. Он говорит – убей их. Он говорит – я хочу крови, хочу слышать чужие стоны боли. Зверь – квинтэссенция злобы и низменных желаний, его слова – точно сладкий шепот дьявола на ушко. Я мотаю головой, силясь избавиться от влияния чужих слов, но выходит откровенно хреново. Единственная соломинка – самовнушение. Я главная. Я хозяйка тела, так что катись ты бездну. Стиснув зубы, приоткрываю дверь. В образовавшейся щели виден коридор, освещенный тусклыми лампочками на стенах. В нем несколько дверей, одна из которых открыта нараспашку – свет из проема льется яркий, оранжево-золотистый. По полу и стене на против бегают чужие тени, а голоса людей становятся четче. Но сколько бы я не прислушивалась, разобрать, о чем говорят – не получается. Слышны знакомые буквы, понятна интонация, но слова не складываются, будто и вовсе языка этого не знаю… Не знаю? А ведь правда. Одичавшего ребенка никто местному языку не учил. Одичавшего ребенка, подкинутого на порог захудалого приюта, откровенно боялись, так какая тут учеба? Какое воспитание? Дикий бешеный зверь дрессировке не поддаётся. Такого – проще убить, чтоб сам не мучился, и других не беспокоил. Вот только, какая досада, дьявольское отродье оказалось на диво живучие – огонь не берет, в воде не топиться, а все раны заживают, как на собаке. От сплывших в голове воспоминаний-образов вдоль позвоночника пробегает холодок, а желудок скручивает спазм. В груди поднимается обжигающая волна первобытной ярости и злости. Шепот Зверя набатом стучит в голове. Убей их. Отомсти. Пусть почувствуют такую же боль. Пальцы с силой сжимают древко топора, и то трещит, ломаясь. Я тяжело дышу через нос, стараясь согнать с глаз ярко-алую пелену. Нет, Зверь. Мстить я никому не буду. Пусть сами варятся в своем котле, пусть сами сгорают он ненависти к бездушному зверю, демоническому отродью, тело которого теперь занимаю я. Мне до них никакого дела. Нападут – буду защищаться, а так… А так пусть все катиться в бездну! Стиснув зубы, захожу в коридор. Надо выбраться из дома, пока аборигены не смекнули что к чему. Лишних жертв я не хочу, бездумные убийства, увы, не по моей части. В открытой комнате становиться совсем шумно – люди спорят, переходя на крик, слышится глухой удар. Пока суматоха не улеглась решаю быстро проверить три оставшиеся двери. Поломанный топор, за ненадобностью, оставляю, прислонив к стене. Первая оказалась закрыта, вторая – тоже. Третья находиться дальше по коридору, но нужно прошмыгнуть перед открытым помещением. Стараясь не шуметь цепями, подкрадываюсь к открытой двери, замираю, когда кто-то проходит совсем близко. Прижавшись к стене плечом, кидаю быстрый взгляд в комнату: та большая, и людей в ней много. Все они так увлечены друг другом, что на коридор не обращают внимания. Сделав глубокий вдох и выдох, срываюсь с места, смазанной тенью мелькая в проходе. Замираю по ту сторону вновь, прислушиваюсь – не заметили? Нет. Шагаю к последней двери и дергаю ручку. Та поддается. Меня встречает просторный холл. Окидываю его быстрым взглядом не особо всматриваясь в детали. Главное – тут никого, главное – прямо пере до мной спасительный выход на улицу. Кидаюсь к нему, как утопающий – к спасательному кругу. Не хватает каких-то двух метров, когда за спиной слышится сдавленный вскрик. Остановившись, резко оборачиваюсь. Вцепившись в ручку двери до побелевших костяшек, стоит уже знакомый мне человек. Он бледен, как мел, глаза широко распахнуты, а рот чуть приоткрыт. Мое тело двигается само, на голых инстинктах. Оно подскакивает к человеку до того, как тот успел заорать, и ярко алая кровь брызгает по все стороны. Не знаю как, но я, пятилетняя сопля, дотянулась до его горла, вспарывая незащищенную мягкую кожу. Человек отшатывается, издает глухой бульк и падает навзничь. В моей голове пусто. Сердце загнанной птицей бьется в клетке из ребер. Грудь ходит ходуном. Единственное, на чем сосредоточивается сознание – обжигающе-горячая алая жидкость на моих руках. Убила. И глазом не моргнув, вспорола чужую глотку. С губ срывается истеричный смешок. Не буду убивать, да? Не по моей части, да? Зверь удовлетворенно урчит. Я понимаю, что данную битву заведомо проиграла. Но ведь война ещё впереди? Кажется, запоздалая истерика таки нагнала меня. Мотаю головой. Не время. Разворачиваясь, вновь бегу к заветному выходу. Массивная дверь поддается с трудом, но стоит мне только открыть её – как спасительная ночная свежеть ударяет в лица. Вдохнув полной грудью, я ринулась вперёд. Дальше от этого города, дальше от этих людей.