моё имя

      Это мирное утро разрушил звук лопнувшей струны гуциня.       Вэй Усянь мчался к цзинши, наплевав разом и на то, что скажет почтенный учитель Лань и все недовольные старейшины, и на стену правил, что всё быстрее оставалась позади. Его сердце билось заполошно птичкой о ребра с того самого момента, как адепты оповестили, что Ханьгуан-цзюнь болен и в их общем доме едва ли не военный совет собрали.       Почему его, Вэй Усяня, законного мужа Лань Ванцзи, оповестили последним, он спросит позже и прямиком с Лань Сичэня. Того самого, который ловит его сейчас за предплечье и проникновенно смотрит, настолько очевидно пытаясь подобрать правильную формулировку, что дурно становится. — Господин Вэй… — он поджимает губы, на лице нет и следа привычной улыбки, только нервная какая-то дрожь и подергивание лицевых мышц, что так ему не свойственно. — Что с Лань Чжанем? Почему я узнаю о том, что в моем доме случилась беда, от совершенно посторонних людей? — говорит в ответ Вэй Ин, не замечая, как воздух вокруг тяжелеет от темной энергии. — Физически он здоров, а вот… — Хватит говорить этими загадочными паузами! — взрывается, повышая голос, и хоть ему и стыдно за такое своё поведение, он ничего не может поделать с волнением, со страхом, что холодной змеей обвил позвоночник. — Вам лучше самому увидеть, господин Вэй.       Усянь почти расслабляется, потому что, очевидно, если бы всё было очень плохо, с ним бы разговаривали иначе, Цзэу-цзюнь не был бы так относительно спокоен, да и муж бы находился в павильоне целителей, а не дома.       Он переступает порог, привычно тихонько притворяя двери, тут же замечая супруга: тот растерянный и непривычно расхристанный, в одном нижнем ханьфу, сидит на их ложе, и его длинные волосы в беспорядке разметаны по плечам и спине. Однако, стоит ему заметить Вэй Усяня, как легкая улыбка самыми уголками губ освещает его лицо. — Гэгэ, всё хорошо? Мне не сказали, что произошло, но ты заставил меня поволноваться, ты знаешь?       Вэй Ин нежно улыбнулся мужу, вновь посылая благодарность Небесам, и подойдя вплотную, прижимается губами к губам в нежном мимолётном касании, выражая волнение и страх. Лань Чжань в ответ тянет его ближе, к себе на колени, обнимая руками за талию, утыкаясь носом в висок. — Сюаньюй, ты наконец-то пришел, — говорит Ванцзи счастливо, целуя чуть сбитые костяшки.       Вэй Ину требуется пару секунд, чтобы осмыслить слова мужа, и он отшатывается всем телом прочь, смотрит потерянно и разбито; его губы безотчетно дрожат; ему и впрямь кажется, что его ударили прямо в сердце его же Суйбянем, расчётливо и безжалостно, проворачивая рукоять по кругу. — Гэгэ? — зовёт Вэй Ин снова, и сам же не осознает, насколько надтреснут его голос, пока Лань Чжань не тянется вперед, растерянный и обеспокоенный. — Гэгэ… — Сюаньюй? А-Юй? — обеспокоенно вторит ему Ванцзи, и всё, на что Вэй Усяня хватает — это горько задушенно всхлипнуть и броситься прочь из этого дома.       Он не помнит, и после не вспомнит, как добежал до холодного источника и как рухнул там на колени, царапая землю, задыхаясь, давясь собственным кровоточащим сердцем.       Ему и правда снился такой кошмар, и чем больше людей его принимали теперь, тем чаще он повторялся: что Боги вдруг решают, что он, Вэй Усянь, незаслуженно получил их милость, что бедный мальчик Сюаньюй заслужил намного больше иметь всё то прекрасное, что есть в жизни его физического тела. И они возвращали душу на место, пока Старейшина Илин из тумана наблюдал, как молодой господин Мо забирает у него семью и дом, забирает у него Лань Чжаня. Как Мо Сюаньюй, тонкий и гибкий, сплетается с его мужем телами, как целует каждый шрам от кнута на чужой широкой спине и проклинает виновника этих шрамов. А Лань Ванцзи, его любимый гэгэ, даже не возражает и не опровергает, лишь распускает ленту и вкладывает в чужую руку.       Он просыпался с криком каждый раз, словно мертвецы вновь рвали его плоть, и Лань Чжань каждый раз баюкал его в своих руках, нашептывая, что это только кошмары. А сегодня он…       Это мирный день разрушает истошный, отчаянный, полный невыплаканной боли крик.       Он не знает, сколько времени проводит так, потерянный где-то в своих собственных мыслях, просто в какой-то момент теплые руки обнимают его за плечи, нарушая все правила, и прижав к себе покрепче, уводят прочь от воды. — Господин Вэй, это всё еще Ванцзи. — Он назвал меня именем Мо Сюаньюя. — Он любит вас. — Он целовал мои руки, называя имя хозяина этого тела, — отвечает Вэй Ин и тихонько остаточно всхлипывает. — Я знаю, что любит, я же не дурак. Просто… не важно. Что с ним? Он отстраняется от брата Сичэня и смотрит ему в глаза, желая получить ответ. — Мы до конца не знаем, даже дядя не понимает. Это не похоже ни на одно из тех проклятий, что мы бы знали или видели. К тому же… его нашли на пороге цзиньши, рядом лежал гуцинь, а когда брат очнулся, стал звать вас… Мо Сюаньюя…       Вэй Ин на это горько хмыкнул и понимающе кивнул. — Мы будем искать ответ, а вам стоит вернуться. Брат чуть с ума не сошел, когда вы сбежали. Они кивают друг другу, больше не проронив ни слова. Глава Ордена направляется в Библиотечный павильон к дяде и группе адептов, что уже отправлена искать способ в одной из книг; Старейшина Илин, как бы ему не было больно, направляется к супругу. И если он и делает пару лишних кругов, и после долго стоит перед дверью цзинши — это никого не волнует.       Дни превращаются в долгую тоскливую мелодию, в их быту меняется всё и ничего одновременно.       Лань Чжань расчесывает его волосы, носит на руках от бочки до кровати, приносит ему кувшины «Улыбки Императора» и сычуаньский перец и смотрит как на Небожителя, что упал с Небес прямо ему в руки. Вэй Ин зовет его «гэгэ», помогает мыться каждый вечер, повязывает ему лобную ленту и целует пальцы после каждой его тренировки на гуцине.       У них ничего не меняется. Внутри Вэй Ина рушится всё.       В первый день, устав слушать тихое «Сюаньюй», Вэй Ин просто уходит в библиотеку, прикрываясь тем, что обещал сделать Лань Циженю отчеты о недавней охоте с детьми. На вторую — улетает на мече в Цайи, напев про особые распоряжения Главы, которые только он может выполнить, и возвращается многим позже отбоя. На третью ночь обеспокоенный Ханьгуан-цзюнь ловит супруга за рукав, едва тот пытается сорваться с места, и тянет к себе на колени. — Что такое, гэгэ? Почему ты так смотришь? — Ты уходишь, — твердо и тихо, но Вэй Ин в ответ лишь улыбается, надеясь, что горечь не плещется на дне его глаз. — Прости своего глупого супруга. Простишь? — впивается пальцами в плечи, трется носом о висок.       В конце концов, это только его проблемы, а не проклятого кем-то Лань Чжаня, что его до дрожи пугает вся эта ситуация, каждая фраза, которую любимый человек начинает и заканчивает чужим именем. — Мгм.       А после его валят на пол, осторожно укладывают на ковер, и переплетают пальцы с пальцами. Глаза у Ванцзи золотые, а зрачок такой черный и расширенный, что Старейшина Илин будто бы скользит по его краю и падает во тьму, стонет надрывно, кусая костяшки. Правда в том, что он изголодался: слившиеся единожды в касаниях и ласках, они больше никогда не сдерживали себя, предпочитая жить каждым днем. И теперь ему не хватает. И вот сейчас он здесь, тянет мужа на себя, разводит бедра и закидывает одну ногу на талию Ванцзи, чтобы стать ещё ближе, вплавиться в него, ощутить плотью плоть. Они целуются, не переставая, снимают слой за слоем дорогой клановый шелк.       Вэй Ин упускает момент, в который раз за эти несколько дней, но каким-то образом всё же заставляет мужа перекатиться на спину, и сам седлает его бедра. Развязывает шнурки, опускает штаны и медленно проводит по уже вставшей плоти, смотря глазами в глаза даже не моргая. О, у них много секретов! Этот был раскрыт одним их первых: сколь бы выносливым не был Ханьгуан-цзюнь, стоит только взять его янский корень в руку или в рот, и смотря в глаза, приняться за весенние игры, и всё внутри этого мужчины рушилось.       Лань Чжань однажды, будучи очень пьяным, сказал, что первое, во что он влюбился и что помнил всегда — были глаза. — Гэгэ скучал, — довольно тянет Вэй Ин, потирая головку, размазывая смазку, — гэгэ так хотел меня.       Он наклоняется, чтобы поцеловать губы супруга, но слышит тихое «А-Юй» и словно падает в холодную воду. Ему больно, ему — невыносимо. Он расцепляет пальцы, откидывает чужие руки и соскальзывает с крепких бедер своего гэгэ; схватив своё ханьфу и верную Ченьцин с подставки, он убегает прочь в который раз, словно девица. Ничего, в его мастерской есть сменный комплект одежды, и плевать, что там подумает Лань Ванцзи. Ему нужен его Лань Чжань, который говорит «Вэй Ин» так, что сердце готово само выпрыгнуть к его ногам.       Он запирается в мастерской с того вечера, закрыв дверь такими мощными печатями, что вскрыть их не смог бы даже он сам. Боги свидетели, он выть был готов от голоса мужа, который звал его — или не его, он же не Мо Сюаньюй, демоны его побери, — и просил поговорить. Но знал так же, что если ещё раз увидит глаза, которые его не понимают, глаза, которые его не помнят, то просто сорвется, превращая жизнь мужа и целого клана в репетицию осады Безночного города.       Он рисует талисманы, сочиняет ритуалы и делает пару важных открытий. Но ничего не выходит ни через день, ни через неделю, ни через две. Рассудив, что больше молчать нельзя, Вэй Усянь покидает своё пристанище и падает в ноги Лань Чжаня, на котором лица нет совсем, и давясь слезами, просит называть его «мужем», без имени. Ханьгуан-цзюнь вымученно кивает и совсем уж неблагородно кидает на кровать, привязывая сакральной лентой прямо к изголовью. Видимо, чтобы не сбежал.       Еще через неделю Вэй Усянь узнает, что его муж помнит лишь, как забрал его из деревни Мо на старом осле, и хохочет до слез, так, что его не могут успокоить после ни Сычжуй, ни целитель, приставленный к Ванцзи. Тогда же Лань Цижень, с подачи старшего племянника, поручает Вэй Усяню руководить ночными охотами.       Сопровождая после «зелень», Вэй Ин про себя хохочет с того, что его жалеет даже Лань Цижень.       В подарок мужу он привозит новые струны для гуциня, желая, впрочем, на них удавиться. Убожество.       Ванцзи будит его поцелуем. Касается носа, лба, мимолетно — губ, тянет к себе вялую руку и ведет носом от запястья до предплечья, лижет сгиб локтя. Убирает с плеч волосы, прикусывает шею, а после снова тянется губами к губам. — Предметы скорби очень опасны. Чем больше они видели боли, тем сильнее держат инскую энергию, — говорит внезапно Ванцзи, отрываясь от него, касается скулы. — Гэгэ читает мне лекции о ночной охоте с самого утра? Может, я смогу отвлечь гэгэ? — Можешь, А-Ин, — отвечает Лань Чжань тихо, и сжав талию, примыкает губами яростно и жарко, будто желает съесть целиком.       Вэй Усянь не сразу понимает.       Оттолкнув мужа, он смотрит ему в глаза и одними губами шепчет «как?». Тот губами отвечает «проклятье на струнах гуциня» и Вэй Ин громко плачет, не стесняясь собственных слез.       Это мирное утро собирает по осколкам соль на чужих губах.