мы не знакомы

Пятый испытывает сильное напряжение. Это началось задолго до его возвращения — сорок пять лет беспросветного одиночества не проходят бесследно; день за днём абсолютно один пейзаж — копоть и пепел, на выжженной земле он — совершенно один. Подростковые привычки с годами никуда не девались, Пятый становился старше, но часть его сознания, всего его существа, навсегда законсервировалась в образе потерянного мальчишки, сбежавшего в день конца. Порой он вспоминал глупые шутки братьев, Диего любил ими промышлять; в памяти Пятого то и дело всплывала присказка, вызывающая тёплую улыбку: «много будешь др-р-рочить, руки будут в мозолях»; руки у него и впрямь были в мозолях, но отнюдь не из-за этого действа. Он стирал руки в кровь, не жалел кулаков, и себя не жалел — незачем было. Он отчаянно пытался найти выход. Выход находился всегда один: к вечеру, после очередного дня, преисполненного бестолковыми попытками найти выход, он изрядно надирался в хлам. Единственной спутницей [идеально, самой совершенной] для него всегда была и будет одна лишь Долорес. Долорес, конечно, не разделяла его страсти ужираться до состояния визжащего хрюканья, но иногда всё же присоединялась в процессе. Он любил её всем сердцем. И даже мог поклясться, что слышал биение её сердца — каждый раз, засыпая на груди благоверной — губами по пластику. Их секс был бесподобен, ведь Пятый неизменно был ведущим. Мир казался ему диковинным. Он долгое время не мог отойти — воздух был свежим, несмотря на смог или выбросы, всё казалось таким живым — ни гари, ни смерти, до всего этого было ещё больше недели. Он обязательно спасёт этот мир — поймает его на волоске от гибели и выдернет из кровавых когтистых лап Апокалипсиса. Пятый испытывал сильное раздражение. Он отвык от такого количества живых людей разом; людей, которых он любит — и подавно. Самой главной занозой вновь оказался Номер Четыре. Клаус. Ещё более развязный и непристойный чем в момент их последней встречи. Клаус — это неловкая мальчишечья дрочка друг другу в душе или под одеялом; поцелуи-укусы в губы и шею; первый минет и самые яркие оргазмы. Клаус сидит на столе в совершенно естественной позе — под платьем нет белья, и Пятый рычит сквозь зубы, глядя на обнажённую кожу. Он огрызается на братьев и сестёр, отвешивает сухой комплимент Четвёртому и удаляется. После возвращения ему начинает казаться, что новые мозоли он и впрямь заработал от бесконечной мастурбации. Разрядка в редкие минуты между спасением мира — такое себе удовольствие. Пятый не сдерживается после их совместной вылазки. Он сам осознаёт, на что шёл — просить Номера Четыре изобразить его отца. Честно держится до последнего. Ответственно выбивает из сомнительного свидетеля всю информацию. Клаус сам допускает дальнейшее развитие — триггер — удар по лицу наотмашь. Пятый растирает лопнувшую губу и плотоядно облизывается, расплываясь в победной улыбке. Номер Четыре хорош. Непередаваемо-хорош в своей ебанутости. Пятому это очень нравится. Очередной стояк — колом — ему обеспечен, и Пятый спешит ретироваться, забрав с собой и брата; смятая двадцатка в карман его брюк; ладонь невзначай касается внутренней стороны бедра, он выдёргивает руку и пристально — с вызовом — смотрит ему в глаза. Трахнуть Клауса он хотел практически с первой минуты своего возвращения — Четвёртый никогда не оставлял его равнодушным, а его нынешний лук словно кричал «выеби меня здесь и сейчас». Пятому дважды говорить нужды не было. Он хватает брата за воротник, заставляя к себе нагнуться и зло шипит, сузив глаза — чисто кобра, вот-вот вгрызётся в глотку — пристально смотрит горящим взглядом. — Ещё раз въебёшь мне, выебу тебя на месте без подготовки, усёк? Угроза струится ядом — он не выпускает брата из цепкой хватки, ожидая его реакции. Впрочем, неважно, что там вякнет блядский Номер Четыре. Выебать его Пятый в любом случае собирался. Для этого не нужен был особый повод, но если Клаус его даст — сыграет на опережение, выбив себе пару козырей.