Алиса

Ален сидит один в темноте. Тишина гробовая. И больше никаких леммингов. Только пустота. Пустота в комнате, пустота в голове, он сам — пустота. Так он думает, пока не слышит голос Бенедикты. Он добирается до Алена сквозь гул крови в ушах — от алкоголя, сотрясения, от ужасной душевной боли. Голос Бенедикты ведёт его из тьмы на свет, к реальности, той самой реальности, которой ему так не хватает, которая вдруг стала нереальностью. К настоящей жизни. Вовсе нет. Голос Бенедикты больше не её голос. Он холодный, сухой, странно тянет слова, а главное — говорит немыслимые вещи. Ален знает этот голос. Ему уже кажется, что этот голос он знает лучше голоса Бенедикты, той самой Бенедикты, с которой они прожили три года, с которой смеялись вечерами, готовили завтрак по утрам. Они были вместе всегда, как будто уже родились вдвоём — ни одной ссоры, никаких проблем. Ален мог часами смотреть на её улыбку. Он сделал бы всё, чтобы вернуть эту улыбку. Будет ли она той же? Голос ведь другой. Им говорит Бенедикта — нет никаких сомнений, он видит силуэт жены в кресле — она сидит прямо, но расслаблено, её тёмные волосы блестят в темноте, почти чёрные глаза не отрываются от него, и только одежда другая. Никогда она не выглядела так. Её лицо, её голос, но это не она. Он знал её три года, но голос он теперь знал больше. Голос был с ним везде — дома, на работе, в машине, в больнице. Он смотрел на свою жену, но слышал этот голос. Он ненавидел его, он готов был ударить Бенедикту, бить её головой о стену долго, пока она не замолчит, замолчит навсегда. Чтобы она прекратила это делать. Чтобы она прекратила. Она. Сколько там времени прошло? Двое суток? Неделя? Месяц? Год? Он знал её не больше гипотетического мифического года. Он даже не помнил, как она выглядела. Не помнил её тёмно-русые волосы до плеч, странное лицо с отчетливо выделяющимися скулами, инфернально голубые глаза с рождения с опущенными уголками и тяжёлым взглядом, живущие какой-то своей жизнью губы. Не помнил запаха её дорогих духов, запаха её тела, её запаха. Не помнил её аккуратный нос, потирающий его щеку. Не помнил дикого шепота ему на ухо. Да, даже шепота не помнил. Ничего. Она не существовала. — Вы хотите, чтобы ваша образцовая жена вернулась к вам? — она выступает из темноты, в которой притаилась Бенедикта, и теперь все совпадает — голос, костюм, причёска, «вы». Она никогда не существовала, но она здесь. — Так что? Хотите? Вы этого хотите? — повторяет она снова и снова, как тогда, в тот единственный раз, когда он вообще с ней разговаривал. — Я хочу с вами переспать, — говорит Ален абсолютно спокойно. Он смотрит на неё в упор, как смотрел тогда. И как и тогда, она почти ничего не показывает ему в ответ. Ни удивления, ни возмущения, ничего. — Вы можете считать, что уже сделали это. Тогда в шале, на озере, — так же ровно замечает она, как будто вообще не раскрывая рта. — Это не то. Я хочу переспать с вами, — он хорошо помнит тот день. Она напомнила ему, появившись сейчас, но он и сам помнит. Бенедикта шептала какую-то чушь, все выспрашивала, что она ему сказала, когда пыталась соблазнить. Ален и не помнил, действительно не помнил слова. Он помнил суть, но и к ней не хотел возвращаться. Но Бенедикта вдруг начала говорить тем самым голосом и те самые слова... И он называл её не Бенедиктой, да, не Бенедиктой... — Это были не вы. — Это была я, — возражает она. Ни улыбки, ни гнева. Он жадно следит за её лицом, которого не помнит. Это была она. Это была не она. — Нет, — он помнит, как тогда раздражало его это тело, молодое и знакомое. Оно вело себя глупо, не возбуждающе, совсем не подходило возрасту, оно чужое, не его, не то. Оно не должно было там быть. Его не должны были звать так. — Я умерла, — наконец замечает она, и на её лице как будто мелькает некий интерес, самая-самая его капля. Слово ей любопытно, как он решит такую маленькую проблему. Дьявольский прищур. — Это не важно, — только и говорит он. Действительно, разве это важно? Его жена исчезла, ушла к старику, тоже перестала существовать — он даже не разговаривал с ней, он разговаривал с... — Вы отказались, — не желая уколоть, просто констатируя факт, замечает она. Отказался и не жалел. Ни разу. — Чего хотите вы? — спрашивает Ален, не видя смысла отрицать. Женщина перед ним по-прежнему не собирается исчезать в воздухе. Она реальнее реальности, живее всех живых. — Я вам говорила. Я хочу увидеть, как он сдохнет, — она даже не качает головой, просто сидит неподвижно и смотрит на него, не моргая. Он тоже молчит и смотрит на неё. Ему нечего больше добавить. У них у каждого свое желание, исполнить которое они не в силах. Если бы рядом с ним была Бенедикта... Была ли она..? — Сигнализация отключена, когда мы дома, — она отмирает, роется в сумке и достаёт ключ. Кладет его на стол перед Аленом, а потом снова смотрит на него. Смотрит, смотрит, смотрит. Ему не хочется к ней прикоснуться. Она напротив него, такая же, как и всегда. Существо не из этого мира. Нереальность в реальности. Реальное в нереальном. Потом она встаёт и просто уходит, стуча каблуками. Не растворяется в воздухе, не отражается в зеркале Бенедиктой — просто встаёт и уходит. На своих ногах. И Ален бросает ключ в карман и идёт в гараж. Он едет в машине и вспоминает. Вспоминает, как ответил на её поцелуй, как поцелуя стало мало — он протер все её лицо своим носом, стащил с неё жакет и блузку, вдохнул запах у неё за ухом, сжал грудь, схватил за бедра и швырнул на стол. Он елозил на ней сверху, стиснув за плечо, не в состоянии оторваться, не в состоянии остановиться хоть на секунду, и она отвечала. Она принадлежала ему. — Вы можете делать со мной всё, что захотите, — повторял её голос снова и снова, а он смотрел на шрам в яремной впадине её шеи. Шрам от ножа. Этого не было. Но это было. Это было, но этого не было. Ален паркуется, открывает ключом калитку, бесшумно поднимается по лестнице в доме. Везде темно, даже в спальне. Он заглядывает туда осторожно — не потому, что боится Ришара, даже не потому, что вместе с ним лежит голое тело Бенедикты, его жены. Ему не страшно — рядом с Ришаром лежит голое тело его жены. Именно её тело. Вот так. Ален берет подушку и опускает её на лицо старика. Старый козёл. «Я хочу увидеть, как он сдохнет». Он смотрит на Бенедикту и видит... Бенедикту. Она наблюдает за ним, не пытается помочь ни ему, ни старику. Просто ждёт. Ждёт и ждёт и ждёт. Ришар сопротивляется, брыкается, размахивает руками. Пока не умирает. Конечно, это взрыв газа. Ален без труда замыкает контакты микроволновки, ставит таймер, включает газ. Что тут сложного? У них отличная инженерная компания. Бенедикта берет его за руку и ведёт к машине. Она смотрит с любовью и одобрением — можно сказать, как прежде. Немного другая, но она, его жена, его Бенедикта. Преданная, преданная Бенедикта. Образцовая. Он не испытывает ничего. Просто устал. Нужно взять и лечь спать. Ален просыпается от солнечного света. Уже давно его не было в этом доме. Вечная темнота и пустота — он уже привык к ним. Ветер дует в окно. Птицы поют. И никаких леммингов. Она лежит спиной к нему. Не двигается, не шевелится, не говорит никаких ужасных слов, не просит никого убить, не бежит с крысой к ветеринару, не спит со стариками. Он протягивает руку, чтобы взять за плечо, перевернуть, взглянуть в глаза, поцеловать, наконец-то поцеловать, но рука зависает в воздухе, а он замирает в нерешительности. Вдруг это снова не она? Больше он не выдержит. Второго раза. Бессмысленного сюрреализма. Сбежавших крыс. Ален едва не плачет от переживаемого ужаса. Пожалуйста, пусть это будет она, пусть будет она. Она просыпается, слабо шевелится, приходя в себя, снова не двигается, сбрасывая сон. А потом поворачивается. Ален не может сдержать вздоха облегчения. Это она. Наконец-то. Слава богу. — Алиса, — бормочет он, впиваясь взглядом в её лицо, на котором застыла тень улыбки. Самая-самая тень. Инфернальные голубые глаза снова смотрят на него. И теперь они принадлежат ему.