Бар

— Чуя, — звучит в телефоне безразличный голос Дазая, — сегодня я умру. Протяжные гудки. На дворе третий час ночи, а этот идиот решил разбудить его. Вопиющая наглость даже для такого бессовестного, как Осаму. Накахара сперва хочет плюнуть и снова завалиться спать, но ощущение тревоги, неожиданно закравшееся прямиком в мозг, не позволяет даже закрыть глаза. Рыжий подскакивает с кровати и, на ходу натягивая брюки, зло бурчит в воздух прямо перед собой слова проклятий, которые только в состоянии придумать на нетрезвую после сна голову. Ни примерного адреса, ни способа самоубийства, чтоб Чуя знал, вызывать ли ему медиков. Самоубийца в своём репертуаре: бессовестный и загадочный, аки детская страшилка, лишённая логики. Впрочем, рыжий почему-то искренне уверен, что Осаму сейчас не дома. Накахара заходит в бар торопливо, на ходу забросив шляпу на крючок и встряхивая пальто. Мелкие капли разлетаются в стороны сотней маленьких стёкол, пара из них даже попадает на неприкрытую бинтом кисть Дазая. Чуя зябко ёжится, напоминая взмокшего воробья, и осматривает помещение: несмотря на полное отсутствие признаков сигарет, бар весь дымный и размазанный, будто кто-то задел малярной кистью идеально прорисованный интерьер. Тяжёлое место, тревожное. Не удивительно, что бинтованный обожает тут сидеть. Чуя бывал здесь раньше пару раз, но в основном наблюдал за тем, как увлечённо Одасаку болтает с Дазаем или Анго, как они собираются втроём, как Анго нервно глушит стопку за стопкой в одиночестве, делая вид, что не замечает Накахару. Чуя встряхивает головой и фокусирует взгляд на сгорбленном силуэте прямо перед собой. Осаму сидел в откровенно плачевном состоянии, и Чуя не узнал бы его, не будь на том излюбленных пожелтевших бинтов и примерно такого же цвета плаща, почему-то прожжённого на рукавах. Глаза впалые, синяки под ними бурого оттенка, а кожа, не будь здесь жёлтого света ламп, отдавала бы синеватым. Если бы он не моргал, рыжий отточенным движением проверил бы его пульс, цепким взглядом прощупывая лицо на предмет признаков жизни. Он медленно подходит к мумии, отдалённо напоминающей Дазая, и бросает настолько отрешённо, насколько он сейчас способен: — Так и знал, что найду тебя здесь. Чуя примостился на табурет подле бинтованного и заказал виски. Осаму удивлённо хмыкнул: — Надо же, не вино. Тяжёлый день? — Тяжёлые четыре года. — Вот как… Чуя тут же переводит тему: — Выглядишь хуже обычного. — О, ты об этом? — Дазай, выдавливая из себя фальшивую заинтересованность, одёргивает прожжённые рукава, — Окурки тушил. — Ты же не куришь. — Я и не курил. Сказал же — тушил окурки. — Дегенерат. — Экспериментатор. Проверяю, насколько ткань плаща хороша в случае, если придётся прикрываться от пожара. — Ну допустим, чисто гипотетически, что я поверил. — Чуя подпирает подбородок рукой и переводит тему, — Ты звонил. Дазай кивает. Накахара собирает из болезненно скривлённого лица снисходительное выражение, тихо продолжая: — Что хотел? — Хотел попрощаться. — Опять? — тон у рыжего насмешливый и несерьёзный, но пальцы в перчатках напряжённые, жёстко вцепившиеся в стакан. — Я серьёзен. Лицо у Накахары резко меняется. Дазай, не желая видеть, какая гримаса отпечаталась на рыжем, как-то виновато глядит в глаза сидящего по правую руку от Чуи кота. Мафиози вздыхает в выученной Осаму наизусть манере: тяжело поднимая плечи на вдохе и с трудом избавляясь от воздуха на выдохе. Именно так, устало, он вздыхает всегда, когда бинтованный заводит этот разговор. Всегда, когда за раздражением необходимо скрыть нервозность. Чуя снимает перчатки и протягивает руку к коту, неловко чешет его за ухом, а попав под особый, свойственный этим животным, гипноз, проводит пальцем вдоль макушки вниз, осторожно дотрагивается к мокрому носу. Блаженно ухмыляется, совсем позабыв про ледяной ком в горле. — Что-то в нём есть особое, да? — напоминает о своём присутствии Дазай, откашлявшись. — Да… — тихо соглашается Накахара, даже не поворачивая голову в сторону Осаму. Кот принимает его ласки ещё две минуты, а потом, недвусмысленно отпихнув руку Чуи в сторону бинтованного, спрыгивает со стойки и каким-то удивительным образом исчезает. Также незаметно, как бармен, наливший им алкоголь и растворившийся в мутном отсвете окрестных ламп. Удивительное место, удивительный кот, удивительный вечер. — Раньше ты пытался вздёрнуться, — снова заговаривает Чуя и начинает загибать пальцы, — отравиться, вскрыться, даже нассать на линию электропередач, прыгнуть с крыши, утопиться, голодал, пока я до тебя не добрался, застрелиться… — Кое-что я не пробовал… А, поезд! Под поезд не прыгал! — Ох, прости, как я мог забыть… А почему допустил такую оплошность, кстати? — Я же говорил — не хочу никому мешать. Я б лёг на рельсы, но машинист будет винить себя в моей смерти, а в метро ещё и защиту поставили…. Чуя тяжело вздыхает и устало протирает глаза. Самоубийца принимает это на свой счёт: — Оторвал от работы, да? — У меня сегодня выходной. Был… — Понятно, — с нотой детской виноватости тянет Осаму, — понятно. Лёд мелодично звенит в стаканах, безжалостно разбивая нависшую удушливую тишину. Накахара смотрит куда-то сквозь напарника и прочищает горло: — Ты решил поговорить со мной о смерти? — Я решил поговорить с тобой о поводах жить. Ты против? Рыжий долго молчит, а после смотрит ему в глаза с вызовом во взгляде: — А если не против, к чему это приведёт? — Кто знает… — Осаму задумчиво постукивает по стойке пальцами, — Возможно, к моей полной капитуляции перед непреодолимой жаждой жить. — Не смеши. Дазай берётся за стакан и долго смотрит, как сфера льда мерно покачивается в недешёвом алкоголе. Он медленно поворачивается к Чуе и хрипло спрашивает не своим голосом: — Как ты всё пережил? — Что — всё? — Все эти… Проблемы. Накахара молча вскидывает бровь, и бинтованный, размашисто очертив круг в воздухе, пытается подобрать формулировку. Найдя нужные слова, щёлкает пальцами: — Проблемы самоидентификации, потерю своей единственной семьи, предательство этой самой семьи, необходимость во мне… — Необходимость в тебе? — Накахара возмущённо хохотнул и очертил пальцем ободок стакана, — Эгоист. — Неправда, я констатировал факт. — И чем же ты мне так необходим? Осаму как-то странно посмурнел и опустил голову, грустно усмехнувшись позолоченной глади алкоголя: — Моя способность… Чуя мимолётно закатывает глаза и впервые за вечер отпивает виски. — Конечно, способность… — Ты не ответил. — М? — О том, как ты со всем справился. — Просто… У меня появилась новая семья. Мафия, все эти агенты, — рыжий медлит, а после тихо добавляет: — ты. Осаму хихикает на грани всхлипа, закусывает щёку и долго глядит прямо перед собой. Дымно, устало, безропотно. Не отрывая взгляда от их отражения в стеклянном цилиндре бутылки, ровным тоном спрашивает: — Так ты думаешь, что мне нужна новая семья? — Думаю, что тебе надо открыть глаза и понять, что она у тебя уже есть, слюнтяй. Дазай расхохотался и смеялся так долго, что подавился, закашлялся и булькающе захрипел, не в силах унять подступившую панику. Зрелище до того страшное в своей беспомощности, что Накахара опасливо заглянул в его лицо: губы, побелевшие от напряжения, кристаллики слёз в уголках глаз. Когда он осторожно положил руку на его предплечье, самоубийца дёрнулся и затих. — Знаешь, что меня насмешило? — голос хриплый, запыхавшийся и бесцветный. — Нет. — Ты сидишь на месте Одасаку. — И? — Он был моим единственным другом. Может, даже семьёй. И знаешь что? — Ну? — Я его однажды не спас и тебя когда-то не успею. Захотел прервать этот порочный круг. — Решил забрать меня с собой в могилу? Осаму, задумавшись, выстукивает ногтями какую-то незамысловатую мелодию, устремив взгляд куда-то перед собой. Чуе становится холодно. Захотелось снова натянуть пальто, но он не может даже пошевелиться, что-то в груди камнем тянет его вниз. Хочется сползти на пол, спрятаться поглубже, позволить себе быть слабым и ничтожным. Чувство тревоги концентрируется внизу живота, а пальцы начинает противно покалывать, и он, сам того не замечая, стал задыхаться. Глубокий вдох, за ним судорожный выдох, и переломанные в напряжении плечи противно заныли. Веки, тяжёлые, закрываются сами собой, и Чуе чудится темнота, в которой он один на один с Арахабаки. Темнота, в которой всё вокруг, сама суть, само чёрное полотно — озлобленный бог, наконец дождавшийся свою добычу. В отголоске сознания слышится ликующий хохот, он ощущает, как костлявые пальцы, царапая кожу, смыкаются на его горле, как естество свирепого божества проникает внутрь, в мозг, в самое сердце, склизкое, мерзкое, страшное. И никто больше за Чуей не придёт, не вырвет из цепких объятий безумия, его тело распадётся на волокна болотно-зелёных мышц, меж которых будут горделиво возвышаться белоснежные кости. Страшно, страшно, страшно! Когда Дазай кладёт пальцы на ладонь Накахары, наваждение спадает, и он распахивает удивлённые глаза. — Странный ты сегодня, — с едва заметной претензией констатирует Осаму, — это из-за моего звонка? — Нет, что ты, — саркастично ухмыляется Чуя, не позволив себе даже отдышаться, — нет ничего будоражащего в том, что тебе звонят средь ночи и предупреждают о самоубийстве. — Мне казалось, к этому привыкаешь. — Нет, придурок, не привыкаешь! — от резкого толчка, вызванного гравитацией, стакан Чуи соскальзывает с барной стойки и разбивается, заискрив десятком осколков в скудном свете ламп, — Не привыкаешь к тому, что тот, кого ты считаешь своим, так норовит от самого себя избавиться! — Но ты же сам хотел… — Нет, идиот, не хотел, — зло шипит Чуя, склонившись к мутным пятнам карих глаз, — Никогда не хотел! — Забавно. Накахара от возмущения даже задыхается: — Что ты сказал? — Ты не расслышал? Осаму поворачивает голову, но её тут же возвращают на место звонкой пощёчиной. Дазай ухмыляется: мазохистски, нездорово, с затаённым восторгом в хитром прищуре глаз. Исчезнувшее во время удара марево снова возвращается, обрамляя силуэт рассерженного Накахары, и Осаму любуется: взъерошенный, уставший и злой, как псина, Чуя был прекрасен. Он уморен выходками Дазая, и этот гнев ему к лицу. — Ты совсем не слышишь меня, скотина?! — не унимается рыжий, даже не видя, что его не слушают, — сколько можно объяснять тебе, что ты пытаешься сдохнуть только в угоду собственного самолюбия? — он громко прикладывает ладонью о стойку, — Что ты в упор не видишь людей, протягивающих тебе руку, согласных помочь? Что ты клянёшься в своей нелюбви к боли, а сам только ею и живёшь? Или что… — Надо же, неловко получилось. — перебивает рыжего взявшийся невесть откуда бармен, заметивший разбитый стакан, — Ну ничего, я уберу… Алый росчерк божественного гнева рассеивается, и Чуя, рвано выдохнув, возвращается на место. Сверлит взглядом даже не пошевелившегося Дазая и, развернувшись на стуле, припадает спиной к стойке. Устало запрокидывает голову. Бармен наливает ему ещё. — Что будешь делать? — спрашивает он бесцветно спустя минуту. — На крышу вылезу. Ночь сегодня прекрасная, идеальная для прыжка. Накахара прячет в ладонях покрасневшие глаза: — Придурок. Бинтованный сдержанно кивает и делает большой глоток глянцевой жидкости. Нехотя поднимает взгляд на лицо Чуи, встречается с посиневшими от усталости и чего-то, что Дазай в упор видеть не хочет, глазами, хмыкает, отпивает снова. Чуть погодя, сипло уточняет: — Значит, причина жить — люди? Накахара вздыхает в снисходительной родительской манере и качает головой: — Нет, Дазай. Никакой причины нет. — В чём тогда толк? — Не знаю, — рыжий пожимает плечами, — просто… Во всём? В том, чтобы жить? Наслаждаться, терпеть, грустить. Стремиться к лучшему, получать по морде, давать по морде. Выбирай любое, что понравится. — Надо же, всё оказалось так просто и глупо. — В том-то и суть, идиот. Пальцы, скрюченные у Дазая и одеревеневшие у Накахары, находят друг друга на глади стойки. Что-то внутри Чуи трещит, с мерзким хлюпом разрывается и, ударяясь о клетку рёбер, падает вниз, в чернеющую бездну самого нутра рыжего. У Дазая из костей торчат антрацитовые кристаллы — окаменевшая боль, отчаяние, впивающееся в то, что ещё осталось от сердца. Чуя снова прочищает горло: — Ты правда хочешь этого? Осаму промолчал. В нависшей над ними тишине едва слышно, как барабанят по асфальту на улице мелкие капли заморосившего дождя. В зеркалах луж отражается неоновая вывеска с символом Люпина, и она — последний свет, который рассчитывает увидеть Дазай в своей недолгой жизни. Сегодня он решительно шагнёт в вязкую тьму. Бинтованный легко сжимает ледяные пальцы Чуи: — Что, даже не спросишь, зачем мне это? — Скажешь мне что-то новое? — Нет, — Осаму поднимает взгляд, и от него ком застревает у Чуи в горле, — я устал. — Как и я. — От меня? — Я не буду отвечать, а то ещё напишешь в предсмертной записке, что я тебя довёл. — Я не буду писать записку. Парочка в тумбе валяется, берите любую. И разговаривать ни с кем, кроме тебя, не буду. — Какая честь! — всплеснул руками раздражённый Накахара, глядя на Дазая в упор, — И отчего такая благосклонность? — Ты мне дорог. И ты тоже моя семья. Голос Осаму сухой, слова ворочаются на языке, расходятся трещинами и осыпаются куда-то в глотку. Царапают изнутри, жгутся и колются так, что хочется взять нож, вырезать их из самого естества, лишить себя необходимости говорить. Оставить только взгляд побитой собаки и губы, сжатые в напряжении в тонкую линию. Тогда никто не смог бы лгать, скулить и умолять о прощении. Не смог бы сказать то, что собирается самоубийца. Накахара хочет было что-то ответить, но Дазай его перебивает: — А ещё я тебя предаю. Почти так же, как Овцы, я воткнул в тебя нож и оставил наедине с собой. Прости. Осаму встаёт и уходит. А рыжий его не тормозит. В баре кончился воздух. Следом его выбило из лёгких Чуи, который сидел, прогнувшись под непомерной тяжестью своего горя, не в силах даже разжать пальцы на стакане. Только что всё прекратилось. — Нет, — неверяще шепчет Накахара, — нет. Хлопает дверь. Барабан капель смешивается с отстуком каблуков туфель самоубийцы. Чем тише звук его мерных шагов, тем громче и загнанней клокочет в горле рассвирепевшее сердце. Он не может поверить в то, что спустя столько времени, потраченного на спасение жизни Осаму, он просто его отпустил. Годы вырывания его из лап смерти, и он примет поражение? Так нельзя. Нельзя семь лет гнаться за тем, что всегда ускользало, просачивалось сквозь пальцы, и найдя, просто отпустить. Чуя едва встаёт на ватные ноги, вцепляется в стойку и делает глубокий вдох. Кот, запрыгнувший на соседний стул, угрожающе шипит, прогоняя рыжего. Он медлит ещё какие-то секунды, прежде чем наконец исчезает в дверях. Пальто и шляпа покорно покоятся на вешалке, забытые своим хозяином. Торопливый звук шагов перебивает медленное постукивание впереди. Остаются только голоса, сплетение силуэтов и тихий барабан капель на плечах жёлтого плаща. Вывеска Люпина, несколько раз моргнув на прощание, потухает.