Веревка

Когда веревки Правосудия оплетают руки лекаря в сердце что-то натягивается. А в голове стучит подобно барабану одна мысль: «Не верю.» Не верю, что он может быть маньяком. Не верю, что друг детства может быть виновен. Не верю, что он сошел с ума. Не верю, что он мог поклоняться темным богам что бы увеличить свою силу. Не верю, что он мог убивать тех, кто пришел к нему за помощью. Не верю. Не верю. Не верю. Но стража его уводит. А в голове только одна мысль: «Это не может быть он!» Оболгали. Оклеветали. Он слишком хороший, и добрый – раз выбрал заботиться и помогать беднякам за копейки, а не знати, где и жалование было бы выше, и опасности меньше. Я знаю его с детства. Витэ́ не способен на такое. Но власти нужно кого-то обвинить, чтобы успокоить народ. И обвиняющий перст указал на беззащитного лекаря. Я же могу только метаться и крушить наш дом от бессилия и осознания своей бесполезности. Кто поможет мне? Я… Не знаю, как его спасти. Как снять обвинения. Я могу клясться и бить любом о пол, пытаясь убедить судей в невиновности Витэ́. Но… слова лорда стоят выше слов командира стражи. Я абсолютно беспомощен и бесполезен, и не могу его спасти. Нелеп. И чувствую, как погружаюсь в темную и затягивающую бездну отчаяния. Не спас того единственного кто был для тебя всем. На столько нелеп и беспомощен. Или…?

***

Обед – солнце шпарит так, что от пота жёсткая ткань рубашки липнет к спине. Но на площади народа набились плотным-плотно, и шага ступить негде. Те, кто не успел занять лакомые места по раньше забрались на гребни крыш и трубы. Для народа сейчас праздник, – казнь того убийцы что практически год держал городок в страхе. Ведь и днём выйти в безлюдный проулок было страшно, что уж говорить о вечере, или ночи. Витэ́ выводят на эшафот. Он исхудал за несколько дней… я бы сказал правосудия, будь я наивен или слеп, – побои было сложно не заметить. И я не представляю, что находится под некогда василькового цвета рубашкой. Я… не представляю через что ему пришлось пройти. Его темно-русые волосы грязные и слиплись в патлы. А взгляд светлых, серых глазах кажется совсем безучастным. Он смотрит в толпу и не видит. Слушает зачитываемый глашатаем приговор, – как и все на площади, как и я, – и не слышит. Мне кажется свет внутри него, к которому я всегда тянулся, к которому тянулись и его нищие клиенты, навсегда потух. И мне больно от этого. — … приговаривается к казни через повешение! От этих слов я вздрагиваю, в животе кажется кишка скручивается в тугой узел, а сердце разрывается. Но на все это лишь мгновение – за которое на шею не сопротивляющегося Витэ́ накидывают петлю, и палач дёргает за рычаг – и дощатый настил под лекарем проваливается, а он хрипит и извивается. Словно в последний момент в нем все же просыпается желание жить. В моих руках ломается и крошится амулет, и вся площадь замирает. Десять минут на то, чтобы спасти его, вытащить из петли. Десять, чтобы доволочь, донести на руках до лошадей, усадить в седло и самому самому залезть. И сбежать из некогда родного города к морскому берегу. Там нас ждёт корабль.

***

А небо над морем хмурое- хмурое, и темно-синее на столько, что кажется черней ночного. В ночном – хотя бы звёзды. И пусть я не разу не был в море, хоть и живу рядом с ним, я понимаю, что гредет буря. Но иной исход у промедления, нерешительности, – смерть. На крупе лошади уже пенные хлопья, и она хрипит и задыхается, но бежит. Бежит и лошадь Витэ́ – впереди моей. Если с ним что-то случится… я не прощу себе. А позади погоня, от которой нам чудом только удалось оторваться. А в спину летят пули, но чудом не достигают ни наших тел, ни лошадей. А у берега привязана веревкой лодчонка с парусом, что должна доставить нас до небольшого судёнышка, а оно – до безопасного места, где нам никто, и ничто не будет угрожать. И Витэ́ сможет быть счастлив. В безопасности. У берега действительно привязана лодчонка, я резко торможу свою лошадь, а лошадь лекаря останавливается у морской воды. Сам Витэ́ сидит в седле практически безучастно. Я практически удивлен тем, что нам удалось спасти, что Витэ́ не стал тем камнем что утянул бы меня на дно. Спрыгиваю со своей лошади, и стаскиваю Витэ́ с его лошади, практически на руках заталкиваю его в лодчонку. Меня трясет – то ли от эмоций, то ли от усталости. Канат что удерживает нашу лодчонку на берегу не поддается, и кажется завязанным с нечеловеческой силой. Я уже вижу приближающихся стражников, и как один из них заряжает пистолет, целится в меня, в мою голову, – и канат поддается. Я хватаю его и бегу в лодку, отталкивая её от берега, а после запрыгивая в неё. Поднимается сильный ветер. — Да помог бы хоть! Я же твою дурью башку спасаю! – звучит с отчаянием, с которым я не могу совладать. Витэ́ безучастно сидит там, где я его оставил. Я неумело поднимаю парус, и хватаюсь за весла. С берега стреляют, целясь то ли в нас, то ли в парус. И в парусе все же появляется несколько дырок. Но не в нас. Со временем стрельба прекращается. И я вижу, как Витэ́ дрожит, и укрываю его исхудавшие тело своим плащом. Но с его горла вырывается хриплый, на грани безумия смех. Все мое нутро холодеет от этого.

***

Прошло полгода. У нас есть маленький домик, практически в чаще леса – в нем безопасно. О нашем прошлом никто не знает. Я зарабатываю охотой, продаю шкуры и туши на местном рынке. Наш домик не похож на тот, что был раньше – он просторнее, но менее обжит. В нем не скрипят полы, и нет сквозняков во время непогоды. И от стен не несёт холодом, а на крыше и в подвале не живут мыши. В одеялах и подушках не копошатся клопы. Дом добротный, и зимовать в таком будет тепло. Но он не обжитый. Витэ целыми днями проводит в своей кровати или у окна. Я уже не помню, когда в последний раз мы делили постель. Когда он со мной разговаривал в последний раз? Мы общаемся лишь жестами. Я, как мог, залечил его раны. Все, до которых дотянулся сам, все, с которыми помогала местная знахарка. Его тело было цело и здорово. Но его душу я починить был не в силах. Как и исправить все то, что делали с ним в тюрьме. Знахарка говорит, что всё остаётся мне, – это ждать и проявлять терпение но… Каждый раз смотря на него такого, внутри меня что-то отмирает. Поэтому я моего времени провожу на охоте. Поэтому наш сарай полон дров. Дров в нем хватит на всю зиму, какой бы холодной она не была. Поэтому в нашем доме много выделанных шкур, что местами заменяют ковры. Но Витэ́ все равно и это убивает. За окном ночь, и в лесу стрекочет насекомые, и поют поздние птички. Я закончил с готовкой. Моя еда так себе – не то что у Витэ́. Мне кажется, что я все делаю правильно – но вкус слишком пресный. Не вкусно. Но выбора нет. Мне приходится этим кормить и Витэ́. Раньше он отфыркивался от моей стряпни и критиковал – сейчас же он равнодушен. Кормить его вечером, – самое тяжёлое для меня. Он послушен, и от этого только больше болит сердце. Я вновь кормлю его с ложки – как вчера, и день назад, неделю, месяц. С первого дня нашего воссоединения я кормлю его. Он проглатывает еду и вновь смотрит в окно, у которого сидит. Я ставлю деревянную посуду рядом на стол, и беру его руки в свои. Теплые. Родные. Любимые. Смотрю на тыльную сторону ладони. На несколько шрамов, что остались на нем ещё с практики во время учебы. Целую в каждый из них. Целую его костяшки и пальцы. И вижу на его светлой коже капельки влаги. Поднимаю глаза, но его взгляд такой же равнодушный и невидящий, как и тогда на эшафоте. Это мои слезы. Я…больше не могу. Обнимаю его за ноги, под коленями, а лицо прячу в его ладонях. И впервые больше чем за семь месяцев отпускаю себя, позволяя чувствам – пусть таким и не достойным, слабым, вырваться наружу. В вое и слезах. Меня все равно никто не услышит. Тому, кто мог бы – все равно. Ласково волос касается что-то теплое. Сердце пропускает удар, – а кажется замирает на минуты. Рука Витэ́ лежит на моей голове, а он кажется, впервые смотрит на меня. — Витэ́…Витэ́… Витэ́… – зову по имени, и он смотрит, и кивает, впервые реагируя на это. — Я… Твое спасение…этот дом… Эта жизнь… Это все, что мы хотели верно? Мирной жизни, без моих ночных дежурств. Без…всего этого… тихий домик в провинции… я – охочусь, ты занят своими травами и исследованиями… мы не мерзнем в зиму, и дом не разваливается от ветра… Это…это всё – вот оно! Вот здесь… чего же тебе ещё не хватает?! Я утыкаюсь лицом во впалый живот. Рука не исчезает. — Это все…за это всё я отдал годы своей жизни. Но мне не жалко. Пускай. Главное, чтобы с тобой все было хорошо. Меня трясёт, и я все никак не могу успокоится. Не знаю сколько так проходит времени, но Витэ́ чуть тянет меня за прядку, словно слабо оттягивает назад, и я повинуюсь этому жесту. На его бледных губах слабая улыбка, и теперь я уверен, что он смотрит на меня. Эта улыбка кажется постепенно возвращает к жизни все то, что умирало во мне месяцами. Склеивает и даёт надежду. В сердце словно разливается тепло – словно впервые за всю жизнь, я ощутил тепло. Оно кажется и в ушах стучит от счастья. — Я готов вырвать свое сердце наживо, и отдать тебе, – только прошу, живи. Живи счастливо. Живи в безопасности. Вырывается против воли, громким шепотом. Вырывается, и звучит как самая искрения, самая чистая правда. Является ей.

***

Веревка скользит по светлой коже, оплетает руки и грудь, спину с выступающими позвонками. Ребра и живот, худые бедра и ноги. Пересекает уродливые шрамы, частью прячет и скрывает их. Кажется, чем-то недопустимо грубым и жестоким, но захватывающим, и очень, очень соблазнительным. Это их игра. Их игра, инициатор которой сам Витэ́, и это он настоял на этом. И это он, попросил, что бы веревка была затянута потуже. И каждый раз, когда он проявляет инициативу, Алонсо не в силах отказать. И это Витэ́ настоял на зрительном контакте с Алонсо. Он действительно не отводит взгляда. Такое у них впервые, и сам Алонсо смущается – пунцовый румянец на щеках заметно уменьшает его серьезный вид. И горящий, пожирающий взгляд, направленный на обнаженное, желанное, беззащитное тело. Желанное и любимые. Витэ́ понимает. Его глаза смотрят в глаза новой жертвы. Безмерно влюбленную и обожающей его жертвы.