50 оттенков ревности

Ацуши спотыкается и внимательно изучает взглядом порог, воскрешая все причины своего невезения. Спешка так отвратительно влияет на его координацию, что остаётся только обзавестись парочкой пластырей для перестраховки. Пластиковые стаканы с кофе чудом остаются целыми, когда Накаджима в очередной раз стукается бедром об острый угол стола. Где-то в неуклюжести скрывалось волнение, но это было слишком умело, он даже не заподозрил свою обеспокоенность. Ацуши слишком торопился, чтобы заострять внимание на пролетающих мыслях. Они проскакивали со скоростью света и изредка отвлекали — мутнили сознание. Ожоги на пальцах, как надоедливый напоминальник, отзывались болью после каждого нервного подёргивания рукой, возмущённо призывая бросить всё. Ну, не может он так просто преклониться перед противоречиями своего организма. Немного поторопится и спишет всё на своё желание угождать людям. На желание порадовать Дазая? Эта мучительная мысль пульсировала далеко в сознании. Так далеко, что Ацуши даже не пришлось хоронить её в братской могиле недопустимостей. А таковых было много, даже слишком для всего Накаджимы в целом. Дазай сам по себе тоже в какой-то мере был недопустимостью, но парень многим был ему обязан. Нельзя же вычеркнуть значимость наставника из своей жизни, не так ли? Хорошая отговорка выходила, вот так сразу и не скажешь, что это может вывести собственное существование на новый уровень. Он уже путается в своих запретах. Моральная диета не должна была стать такой изматывающей, но сейчас жизнь требовала от Ацуши немного другого. А Дазай просто требовал стаканчик кофе, дабы непринуждённо продолжить лелеять свою лень. Солнце слепит, выталкивая Накаджиму обратно на поверхность. Он обещал себе не тонуть в собственных мыслях, но, видимо, частые обещания становятся обычной ложью. Если бы не благородный поступок солнечных лучей, то напиток благополучно бы украшал белую рубашку. Стирка не его любимое занятие, будем честны. Кофе он тоже не так сильно любит, кстати, чтобы, пожертвовав своим временем, помчаться в кофейню, но был для этого повод. "Повод" так искренне упрашивал Ацуши, так умело хлопал глазами, что сдержаться не получилось. Может, он не пытался даже сдержать желание идти на поводу у требований наставника. Это ведь было приятно, но разблокировать возможность спокойно думать об этом не хотелось. Путаница какая-то... Понедельники всегда были такими беспорядочными днями. Он заметил это уже давно. Груз первого буднего дня в лице неотложных дел из раза в раз ходит в сопровождении с клубком навязчивых мыслей. Данная закономерность преследует Накаджиму достаточно давно, но он ведь думает, что у всех так. Думает, что весь социум зациклен на перемалывании тревожных писков сознания? Другого и не ведал. Два шага и это станет психическим расстройством, уверен был. Потому хмурится и властно отправляет бредовые размышления на свалку худших идей времяпрепровождения. Из приоткрытого окна вырываются мелодии большого города, шумно разлетаясь по комнатам. Нескончаемый гул надоедал не меньше занудных шуток наставника, но Накаджима уже привык, без того день не примет свой окрас обыденности. Рутины, как сказал бы Рампо. Эта самая рутина, плавно текущая по руслу времени, была главным составляющим обновившейся жизни Ацуши. Жизни, которая была теперь наполнена неспокойными днями, угрозой смерти, криками коллег и Дазаем. Наставника выделить особенно хотелось. Он же выступил в роли его спасителя, разве нет? Лениво так вытянул из трясины неизбежной гибели, будто так должно быть. Может, личность из него такая, кто знает. Без наставника он потеряет что-то, но, конечно же, не знает всю суть своих потерь, лишь мечтает отблагодарить его в полной мере и, наверное, стать свободным от чувства задолжности. Без рутины жизнь его тоже станет полной противоположностью всего комплекта скромных достижений на сегодняшний день. Без рутины, которая выжимает из жизни все краски, злобно желая большего. "Когда будни становятся рутиной, то и жизнь грозится приобрести серый оттенок. Ничего уже не спасает. Вот так и посвящай себя работе. Я не пренебрегаю работой, Ацуши. Я просто верю, что безделье делает человека счастливым, разнообразит его существование." Работа ведь ещё никогда не окрашивала жизнь Накаджимы в серый. Всё ещё являлась драгоценным подарком, бодрящим по утрам, когда стоило мгновенно распахнуть глаза и осознать, что есть в этом мире место, где тебя ждут. Интересно, Дазай имеет не одно такое место или только прикидывается, что картина душного офиса ему надоела? Спросить хотелось и он спросил бы даже, если бы наставник не являлся тем самым человеком, который ловко ставит прочные замки на входную дверь своего внутреннего мира. А там, должно быть, длинный коридор из воспоминаний и не одна занятная комната с кучей ловушек от разума. Возможно, додумывает, но не мог Дазай быть самым обыкновенным свихнувшимся человеком. Сам себя отговаривал, но это нужно для спокойной жизни, как порыв любопытства. Ровно так же он интересовался всякой ерундой, например, наличием выходных у Куникиды. И внутренний мир наставника тоже должен быть сущим пустяком... А ведь он и не заметил как "пустяки" пеленой укрыли его взор. Он просто шёл обратно в лапы к шумному зову бумажной работы, а оказался в дебрях собственных сомнений. Нет уж, изменять своим привычкам Ацуши правда не умел, особенно таким старым, словно составляющим всю его сущность в целом. Спорно. Люди всегда состоят из привычек и без того не смогли бы оставаться людьми. Человек не есть человек без багажа привычек? Всё может быть, слишком разнообразны взгляды, чтобы точность склонилась над определённым ответом. Но Накаджима оставался Накаджимой именно благодаря своим привычкам и заскокам сознания. Он ещё не определился окончательно плохо это или хорошо, как и не успел начать относить себя к одной из сторон этой жизни, потому просто следовал по грунтовой дороге внутреннего голоса. Спотыкался часто, но это вина его же, нельзя было по сторонам смотреть, всё же угроза полного провала ещё не отступила. Как и угроза лишиться долгожданного отдыха. Даже нет, он не так ждал возможности отодвинуть башни из отчётов, нежели безмятежного диалога с наставником за чашкой кофе. Это должно было немного оказать услугу, подавая ласковый толчок тонуть в болоте работы вновь. Одиночество не могло мотивировать на бодрую деятельность в течение остатка дня. Может, Накаджима себя же сам и путал, ведь как такой добросовестный работник и проявлять недовольство в сторону выполнения своих обязанностей? Определённо, лжец из него прекрасный, любой бы позавидовал, если бы имел доступ к мыслям Ацуши. Порой он радовался, что телепатов не существует. Да, всё верно, он не любит терять шанс провести время в обществе приятных взору людей. По меркам человека наивного, каковым Накаджима являлся и по сей день, принятие этого бы сравнилось с непростительным эгоизмом. Это как кража личного времени у других. Может быть, по этой причине инициатива всегда исходит от него? Понять бы ещё, всегда же что-то эдакое отстранённо обходило его стороной. Смелости могло не хватать или он променял её на возможность оставаться собой. Была же в нём хотя бы искра решительности, но, к несчастью, разгоралась пламенем уверенности лишь в самой критической ситуации. У него были немного другие критерии оценивания всего мира в целом, чтобы применять залежи храбрости каждый раз. Смахивает на стереотипного труса, которые обычно мнутся в любой ситуации, даже пытаясь возразить собеседнику, но это сознание ему такие подсказки выдаёт. Лживое сознание. Вину и правда можно перекидывать на деятельность всего окружающего, только ночами осознаёт, что сознание действует сугубо в его интересах. Пора бы уже не думать так часто. Лучше окончательно перестать думать. Под ним негостеприимно скрипят полы, словно возмущённо вздыхают. Не один раз в день покой постаревших половиц тревожат, что вызывает пустые обещания о скором ремонте. Без этого была бы не так обстановка, он уверен. Мир так устроен, что в привычных вещах есть свои особенности, дополняющие друг друга, формирующие собственную атмосферу. Возможно, Ацуши просто любит искать плюсы в мелочах и ставить их в статус очень важных факторов. Он тоже из мелочей состоит, но в себе их искать гораздо труднее. Прямых ассоциаций тоже не наблюдалось, но окружение, должно быть, уже чётко замечало в Накаджиме тысячу и одну мелочь, которые отражают всю его сущность в целом. В пору хоть опрашивай всех. Но он ещё не понял, куда стремиться, дабы воспитать в себе определённые качества. Возвращается в реальность. Прежние темы терзают душу, а он уже опаздывает. Торопливость скорости не прибавила, только самодовольно украла возможность действительно вернуться быстрее. Больше ссадин себе оставил, нежели ускорился. Это должно было разочаровать, заставить его нервно поглядывать на часы, но где-то впереди шум значительно прибавил громкость. Успел. *** — Развлекает себя кражей чужих сердец. Ничего нового. В желудке что-то недовольно ворочается, узлами вяжется. Неприятной волной разочарования окатило. Возмущение ободрительно искрит в груди. Ацуши спешно тушит зачатки возможного пламени. Тушит и жалеет, что сам же подводил себя к подобному. Вина лежит на трепетном страхе заставить наставника ждать, слишком усердно он старался себя поторопить. Куникида ещё раз обведёт Накаджиму взглядом, задумчиво хватаясь за что-то, что сказать хотел, и спокойно удалится. Старый сценарий. Сейчас опомнится и гневно окликнет. А Ацуши уже не хочет насладиться обеденным перерывом, готов впитать чужие крики. Глуповато раскачивается на носках. Кофе смиренно остывало, очень признательно с его стороны. В голове пульсирует острое желание избавиться от этого пустого напоминания о зря потраченном времени, выливая напиток в ближайшую урну вместе с собственными деньгами. Это так недовольство кричит в его сознании, но для виду. Скоро притихнет, жалко пискнув от бессилия. Он хочет уцепиться за шанс воскресить собственное рвение или хотя бы ускорить течение дня. Ничего не меняется. В животе точно так же крутится встревоженная горечь и свирепо отдаёт в голову. Зубы сводит. Не от злости, он просто потерян. А такое и правда выбивает его из колеи. Ацуши не бросил попыток привыкнуть к непредсказуемости жизни, чтобы не застывать в недоумении из раза в раз, но тщетно. Верить, что жизнь всегда будет в одном ритме, было наивно, но за все свои годы, прожитые в этом бренном мире, Накаджима успел убедиться в своей наивности. Не он, конечно, в этом убедился, так твердит его окружение и ему оставалось только принять этот факт. Дазай, кстати, наивным его не называл. Может, просто умело придавал наивности другое значение, но по этой причине Ацуши казалось, что наставник склонен всё подвергать сомнениям и под свой взор менять. Это лишь догадки всё же. Догадки, которые медленно перетекали в бессонные ночи, когда он разгонял тучи сомнения в своём сознании и перемалывал все остатки недосказанностей. Накаджима нервно гонит прочь все возможности затуманить свой разум беглыми тревогами. Выходит плохо. Новые вопросы червями копошатся в голове, вынуждая успокоить себя хотя бы парочкой жалких догадок. Может, не успокоить, а скальпелем провести по линии замешательства глубоко внутри, толкая к самообвинению. Стоило ли придавать такой простоватой случайности столь громадное значение? Он правда не знал, это ведь могла быть намеренная случайность, а значит вовсе не случайна она. Уверенности не было, как и оснований тянуть весь груз всплывших огорчений. Всё ещё стоит в дверях, неловко обводя взглядом комнату. Чувство собственной вины в неудачном стечении обстоятельств, застилающее взор, не тормозит энергичный поток жизни и парень начинает ощущать, что выброшен из привычного течения времени. Ровно на пару секунд. Ощущает и мысленно ёжится. Знает, что сам себя же и вытолкнул на берег, приумножил значимость сущего пустяка. Это пугало. Мимолётность подобного осознания требовательно уничтожает весь испуг и всё плавно встаёт на свои места. Почти всё. Всё же сценарий очередного буднего дня был жестоко изрезан на тысячи кусков. Ацуши помог изрезать. Даже большую часть на себя взял. Доля огорчения и замешательства многое может изменить в его поведении. В его желаниях и настроении тоже. Потому пора бы скомкать грёзы и метко выкинуть их куда подальше. Увы, он вновь и вновь мусолил что-то, что точно должно было вернуть ему чувство безмятежности. Конечно, безмятежность и Накаджима вещи практически несовместимые. Несовместимы так же, как и совместимы. По его частому выражению лица выводы и делают. На деле же он постоянно чем-то обеспокоен. Быть может, волнение и есть для него успокоение, пусть даже в массе своей неприятно это. У всех же свои тараканы в голове, верно? Он тоже имеет право обладать странностями, которых, если присмотреться, выходит очень много. Таким образом Ацуши в себе лишь отрицательные качества и склонности замечал, всё же положительное было так трудно ощутить, что ему пришлось бросить все попытки. Дазай бы сейчас сказал, что знание своих слабостей полезно, а хорошее в себе развивать нужно, дабы заметить. Может быть, он так сказал, наверняка Ацуши не знает. Честно сказать, сейчас Накаджиму злила его привычка всегда останавливать мысли на "Дазай бы сказал...". Может, потому, что всё ещё не переварил бессмысленность своего стремления время с ним провести. А возможно, гневал его этот факт из-за устоя не путаться под ногами наставника. Ничего не остаётся, только фильтровать всё от действий до мыслей. Трудно, но на благо, ибо без чёткости этого пункта однажды Дазай просто устанет от тени парня за собой. Хотя это, кстати, лишь домыслы, которые необоснованны. Голова была забита чем-то, что явно не подходит для добросовестного выполнения работы. *** Солнце плавится на горизонте, оставляя после себя смесь тёплых красок на небе. Розовые оттенки разливаются по бескрайней голубизне. Трепетное мгновенье не способен повредить даже городской шум. Птицы в ожидании замолкают. Ветер грозно разгоняет пылинки и самодовольно пытается угрожать уставшим прохожим. Словно на пару минут крепкие руки буднего дня перестали цепко держаться за людские плечи. Заботы остаются там, в душных коридорах, пропитанных чужой туалетной водой и ароматом остывшего кофе. Время оказывает услугу и чуть тормозит свой ход. Пусть даже понятно это только Ацуши. Если вот так остановиться и полюбоваться заходящим солнцем, то усталость обязательно перестанет царствовать в вашем теле. Или Накаджиме просто так сильно не хотелось отправляться домой. Первый и самый загруженный(не сказать точно, ведь работа в агентстве всегда была в большом количестве) будний день остался позади, а шагать навстречу домашним заботам стремления не было. А потому он опирается о железный поручень моста и задумчиво обрисовывает взглядом пейзаж. Цепляться за мелочи у него так прекрасно получалось, что всё приобретало своё небольшое значение, превращалось в важное составляющее этого вечера. Наверное, это бесполезный, но плюс. Бесполезный по меркам Ацуши, стоит отметить. Под мостом рябью шла поверхность воды, пытаясь догнать рвение ветра. Воздух тут был насыщен невинной чистотой, потому непривычно было дышать полной грудью. А солнце уже не так паляще светило, лучи его слабели, превращаясь в незамысловатые тени, танцующие на профиле парня. Это позволило ему направить взгляд в сторону очертаний большой звезды, которая сонно затухала. И Ацуши чуть привстаёт на носочках, опираясь о перила сильнее. Привстаёт и наклоняется вперёд, оценивая глубину водоёма. Ведь смотрелось так, словно сейчас прыгнет в объятия тёмных вод, но просто любовался. Казалось, холодные оттенки тёмного полотна, что оживали время от времени, приходя в движение, уже пожирали тело своими подлыми глубинами, которые ловко скрывали дно где-то намного глубже, чем представляли себе пробегающие люди. Да и представляли ли они себе хотя бы что-то? Заботы выжимали все соки и, видимо, в голове очередного офисного клерка не имеет место быть даже подобие представлений в сторону таких незначительных вещей, как глубина реки. Накаджима тревожился тем, что, окунись он в работу окончательно, утеряна будет способность мыслить о чём-то помимо отчётов и заработанном искривлении позвоночника. Быть таким впечатлительным и в это же время пугать себя возможностью стать частью той массы, которая живёт от надоедливого звонка будильника и до закрывающихся глаз, поражённых усталостью, очень странно, но исключительно это слово могло выделить Ацуши среди обычных параноиков и пай-мальчиков. Даже особенностью назвать можно. "Настоящий чемпион по поиску проблем для самого себя, да, Накаджима?" А дно и правда было не видно людскому взору, пусть даже простоять тут не один час и максимально усердно всматриваться. Юноша уже не пытался что-то разглядеть, лишь тонул в потоке собственных размышлений, осознавая, что выплыть уже не сможет, словно вся эта вода с её манящей загадочностью намеренно, но косвенно топила его, влияла на каждую промелькнувшую мысль в водовороте противоречий. И Ацуши принимает поражение, отпуская последние попытки держать отвлекающие вопросы и пустые переживания под контролем, причиняющие жуткий дискомфорт. Сейчас ведь ему не нужно сосредотачиваться на чужих просьбах и нетерпеливой занятости, верно? Потому больше не зажимает тормоза и плотину прорывает. Да так прорывает, что обломки оставшейся растерянности уносит вместе с сожалением. Если бы Накаджима мог дать чувству, которое вспыхнуло в его груди, ярлык, то назвал бы это чем-то похожим на Большой взрыв. Гнать от себя мнения по поводу собственной правоты было слишком трудно для него. Может, потому, что он просто ужасный слабак и способен только цепляться за каждую встречную кочку на дороге жизни, считая это проблемой вселенского масштаба. Возможно, Дазай даже никогда не имел оснований подпускать к себе так близко какого-то юнца, который будет мнить о себе всякую чепуху и примерять роль человека приятного таким сильным личностям, как Дазай. Сегодняшний случай тоже хотелось счесть доказательством, ведь Ацуши слишком грезил о разговоре с наставником за чашкой кофе, если честно, а Осаму слишком безжалостно уничтожил эту маленькую причину для радости. Так бесцеремонно, но по меркам Накаджимы, надеяться на то, что мужчина предпочтёт заигрыванию с очередной дамой скромный перекус и болтливого коллегу под боком, было и правда глупо. Глупо, но это не лишало его пустых надежд и искорки недовольства готовы были превратиться в настоящее пламя. Только причины он всё ещё игнорировал, пытаясь отгородиться неведением. Его же возмущало исключительно знание того, что наставник так отмахнулся от своих прежних целей, а не наличие очередной заинтересованности Дазая в симпатичной девушке на горизонте, да? Быть может, никто и не ставил в цели распитие кофе с ним, но в это очень хотелось верить. Вера была слишком сильным чувством. За склонности к чрезмерной вере в чудо Ацуши себя неоднократно ругал. Сейчас вот тоже не определился: себя корить за преувеличенное значение совершенно неважных вещей или наставника за бестактную легкомысленность, приводящую к таким трагичным событиям. И правда ли всё так трагично? Не сам Накаджима пишет сценарий для целой драмы, когда, если подумать, даже оправдать себя трудно? Вопросы давили на разум, а он хватался за прутья клетки, которую сам построил. Порыв ветра приводит непослушные волосы Ацуши в движение, пробирается в лёгкие, когда Накаджима пополняет запасы воздуха. Вечерняя прохлада лукаво касалась бледной кожи. И он ёжится в попытке ухватиться за убывающее тепло. Тщетно, как и стремление успокоить закипающий поток своих мыслей. Он смотрит на угасающий свет дня, а где-то люди устало спешат домой, где-то, очевидно, молодая и очень даже красивая девушка купается во внимании Дазая Осаму. От этого колючее чувство обиды распускает свои бутоны в груди Ацуши. Обида эта только к самому себе. Сам себя ранил, сам исцелить пытается, но швы плохо накладывать получается. Дазай же остаётся Дазаем. Человеком, для которого никогда не будет существовать обязательств и камня, тянущего на дно. И это не подлость, это просто мрачные мысли Накаджимы. Они терзаются сомнениями абсолютно всегда, но поддерживают целостность жизнелюбивой стороны Ацуши. Потому сейчас переварит свои терзания и всё по канонам скромной жизни. Их не объединяло что-то значимое, чтобы морским узлом связывать такие разные сущности. Ацуши Накаджима слишком неуверен в себе, чтобы стать долгожданным благословением небес для кого-то столь многогранного, для Дазая. И это сразу отрубало голову каждой надежде, что ставила Накаджиму выше других. Но Ацуши не оставался бы собой, если бы не оставлял крошечную щель в шкафу, где прятал все свои ничтожные желания. Из этой щели тонкой нитью тянулись сомнения, и порой нить обворачивалась вокруг шеи петлёй. Он задыхался, царапая руками натёртую кожу. Парень тайно не хотел это пресекать, чтобы не лишать себя возможности видеть хотя бы слабые искры возможного интереса к нему. Ацуши всё сильнее одолевают сомнения по поводу собственной значимости. Дазай просто вежлив, Накаджима просто надоедлив. Имеет ли право быть здесь что-то похожее на взаимный интерес? Он не мог ответить. Смелости не хватало на честный ответ самому себе. Ведь прими он тот факт, что даже близко не стоит с ролью важного человека для наставника, то придётся и принять то, что ему хотелось бы играть значимую роль в его жизни. А пока он не даст себе честный ответ, можно винить в этом и окружение, и своё заблуждение, и просто скидывать всё на стремление отплатить Дазаю за удачную попытку вытянуть Ацуши из пучины жалкого существования. Он жадно смотрит на угасающее солнце, а возмущение торопливо вскипает. Недовольство прожигает внутренности, словно кислота. И Накаджима глотает этот яд, продолжает его переваривать, давится, ощущая как плещется через край вся желчь обиды. Вот-вот выплеснется наружу, прожгёт асфальт с мерзким шипением. Он один на один с опечаленным "я", которое взывает к справедливости и к ответу за свои поступки. Тошнота подступает к горлу, встречается там с удушающим желанием добиться правды. Накаджима сводит брови и мысленно себя отчитывает. Стоит дать мыслям волю и всё мгновенно меняется в цвете. Сейчас в желудке требовательно копошились убеждения в необходимости свою душу успокоить. Главное правильно оправдать себя. Ацуши Накаджима вовсе не ревнив. Он умеет отступать на шаг. У него нет ничего общего с Акутагавой Рюноске, который скрипит зубами каждый раз, когда Дазай добродушно треплет Ацуши по волосам. Ревность для него лишь чувство, что возникает при недостатке должного внимания. Вниманием Накаджиму не одаряли так часто, чтобы свыкнуться с этим. Но так было до определённого момента. Потому всегда казалось, что наставник балует его своим вниманием. Может, это сущая мелочь для такого человека, как Дазай. Для Ацуши же целый букет чувств. Тяжко, когда хочется больше, а это желание не видят или видеть не хотят. Накаджима Ацуши был отнюдь не ревнивым человеком. Был. Глубоко в душе он уже понял, что ревность оплетает его внутренние органы своими ловкими лозами. Вот только был ли повод? Глазами Накаджимы повода не было. И глупо ведь ревностью завышать планку требований в сторону Дазая. Он даже статус определённый себе ставить боялся до тряски в коленях. Но злость отказывалась считаться с мнением его и настойчиво пыталась раскачать лодку. Злость от того, что так легко можно выбросить Ацуши из списка забот, в котором он мог даже и не присутствовать, так просто отдать предпочтение кому-то иному. Какой-то девушке Он тяжко вздыхает и железной хваткой сжимает в кармане телефон. Надежды рвутся на части, клеятся, формируя что-то новое, и вновь осыпаются пеплом. А нетерпение крушит сдержанность, расстреливает каждую сбегающую тень сомнения. Только так и никак иначе. Накаджима сам сделает контрольный в голову, беспощадно выстрелит себе в висок одним действием и убьёт свои внутренние размолвки вместе с тревогами. Сейчас или никогда больше. Решимость последней каплей падает в чашу терпения, и вот он уже набирает нужный номер. Сердце колотится в горле, подбадривая, придавая сил. "Всё выскажу. До единого. Потребую правды. И покончим с этим." Телефон скользит в руках, пока Ацуши чертыхается, утирая потные от волнения ладони. Клубок тревог в животе вяжется всё сильнее, колкой болью стреляя в рёбрах время от времени. Голова разрывается от мыслей. Разум уже отыграл все возможные концовки и печальный финал красочнее всех мелькнул во взгляде Накаджимы. Трясущимися руками прикладывает трубку к уху и слушает как сердце стучит в такт гудкам. Они прорезают сознание, гулко звенят в ушах и чуть торопят пульс. Юноша нервно покусывает губы, пытаясь не вскрикнуть раньше времени. Прошедшие пара секунд оказались долгими годами мук и страданий, когда тело ныло в испуганном ожидании. Ацуши готов сбросить вызов и вместе с ним бросить все попытки найти успокоение своему разбушевавшемуся сознанию. Тихий голос шепчет с просьбами сдаться, бросить бесполезные зачатки смелых ходов, ведь игра уже, должно быть, проиграна. Как всегда. Сам ставит себе шах, топит свою натуру, жадно пытаясь барахтаться в этом океане неуверенности с криками о помощи. Последний гудок был самым отравляющим. Он не щадил Накаджиму, тянулся болезненно долго. Монотонный звук оглушал, поэтому Ацуши крепче стискивает свою дешёвую раскладушку. Резко тишина уничтожила всё. Всё, что пугало. Всё, что ломало и толкало совершать необдуманные поступки. В ушах зазвенело. — Я слушаю! — раздаётся где-то позади таким отчётливо знакомым голосом с нотами игривого дурачества, что в груди Накаджимы кольнуло беспокойство. Ацуши резко оборачивается и сразу же жалеет об этом. Телефон выскальзывает из руки, встречаясь с асфальтом, а сердце пропускает удар и принимается стучать с бешеной скоростью, словно сердце испуганного кролика. Кровь метнулась к ногам, заставив вжаться в перила моста. Накаджима жадно восстанавливает дыхание и думает, что стоило бы делать дальше. Дазай улыбался. Улыбался своей лукавой насмешкой, пронзая бегающие глаза Накаджимы своим острым взглядом, словно свеже заточенное лезвие. Взор его заинтересованно пробежался от дрожащих колен до побледневшего лица Ацуши, не бросая попыток прожечь своим усердием. Будто выискивает ответ в дёрганых движениях. Это был тот самый Дазай, который любезно уговорил Накаджиму провести с ним обеденный перерыв, заполненный любопытством и многозначностью мимики до краёв. Ветер играет с его карими волосами, открывая доступ всему свету к почти идеальному лбу. Лучи бросают тени на его лице, придавая рельефному профилю неповторимый оттенок. Кажется, так женщины и влюблялись, поддаваясь пьянящей красоте загадочной улыбке мужчины и его бездонным шоколадным глазам. Такой Дазай был хорош во всём и злости не вызывал. Потому, может, Ацуши растерял весь гнев и освободил место для затопляющего страха. — Ацуши хотел со мной поговорить? — не дожидается ответа и делает свой первый ход столь прямым вопросом. — Что ты так сильно желал услышать? И Накаджима чувствует, как ком подступает к горлу. Ком из тысячи вопросов и бесконечной недосказанности. Ком, который должен был фонтаном выплеснуться, но застрял на половине пути. Ацуши всегда жалел о своих поступках, долго корил себя, но не умел останавливаться до свершения всех тех действий, что вызывали тонну сожалений. Ещё одна отличительная черта? Получалось именно так. Умение всё усложнять появилось так давно, что Накаджима и не помнит когда именно. Да и маскируется оно хорошо, чтобы внимание к себе лишний раз не привлекать. К Ацуши навстречу шагают, заставляя его сильнее вжиматься в перила моста и придумывать тысячу оправданий. Хочется бежать. Оставить в воздухе висеть тяжёлый груз несказанных слов, но скрыться, спрятаться от пронзающего взгляда наставника и приводить себя в чувство где-то в полном одиночестве. Мысли упрашивают вновь поддаться желаниям и скрыться в толпе, позабыв все возможные оправдания. И плевать, что такое грубое неуважение мотивов Дазая добиться правды могло огорчить. Наставник же пренебрёг его реальными шансами на обиду, не так ли? Дазай не стал бы сердиться, точно не стал был...кажется, что это невозможно. Вот только одно представление того, что Накаджима способен так ничтожно провиниться перед тем, кто сделал слишком многое для него, удерживало на месте. Стук сердца звонко отдаётся в ушах, когда горячая ладонь Дазая хватает Ацуши за запястье. Пальцы его белеют, но с силой впиваются в бледную кожу Накаджимы. Вздрагивает. Ловушка захлопнулась, и он ощутил всю безысходность того положения, которое сам себе обеспечил. — Тебе не стоит бежать, — щурится под последними лучами солнца и добивает Ацуши своим непоколебимо спокойным шёпотом. — Куда же ты так спешишь, когда даже не попытался объясниться? Разум покрывается туманной пеленой, пока юноша размышляет над кратким ответом. Кажется, долго думает. — Вы хорошо провели время? — только этому и позволяет сорваться с губ. Глупость вымолвил, а потому смотрит куда-то Дазаю за спину, придавая взгляду уравновешенное безразличие. Очевидно, у него не выходит казаться спокойным. — Девушки слишком изменчивы в эмоциональном плане. Чем сильнее затягивается ваша беседа, тем труднее совладать с их нравами. Неужели моя рутина тебе так интересна? Или... — поникшее выражение огорчения на лице моментально заменяется удивлённо изогнутой бровью. Наигранность бежит от искренних эмоций, качаясь из стороны в сторону, пока пальцы лёгкой пробежкой вплетаются в волосы Накаджимы. Улыбка, о которую можно порезаться, больно жалит. Непринуждённые жесты плывут по течению лёгкой речи и независимость щёк Ацуши рушится под грузом яркого румянца, — ...Ацуши просто ревнует? Вспыхивает жажда отрицать каждое сказанное слово, горит пламенем несогласия. Сотни противоречий поднимаются из желудка, стремясь лишить жизни каждую истину, настигшую уши его. Вышло куда менее убедительно, чем предполагалось. — Вы полагаете, что у меня есть основания ревновать? — голос глупо покрывается дрожью. Ожидает, что его щит из пустого вопроса вновь с треском разломится, открывая жалкую истину. — Ответ на этот вопрос нужен лишь тебе. Меня интересует совсем другое. Не хочет ли Ацуши сходить со своим дорогим наставником на свидание? Моё внимание украсть сможешь исключительно ты. Заманчиво, согласись? — вопрос выбивает из всех прежних раздумий, уничтожает одним ударом и крушит всё, что смело вставать на пути. Ацуши готов броситься собирать осыпающиеся пеплом тревоги, словно разносчик рекламы, собирающий свои буклеты, что разлетелись на ветру. Скорлупа недовольства раскололась. Следов не осталось. И он знал, что так будет. Знал о готовности забыть свои разрушающие сомнения и стремился избегать этой слабости. Очередной проигрыш. Проигрыш с ароматом выгоды воспринимается менее тяжко. Не мог отказать. Не простил бы себя. Переступает через себя, пусть даже будет жалеть. Это всё позже. Ацуши Накаджима не готов назвать себя ревнивым. Он просто влюблён.