Опыляться будем?

      — Ты прикалываешься, да?       Ривай смотрит на пёстрое безобразие в руках подруги и мысленно считает до десяти, чтобы опрометчиво её не угробить. Раз Миссисипи. Два Миссиписи. Три Миссихуи…       Нет, не выходит!       — Что за нахер, Ханджи?!       — А что не так? — вполне искренне недоумевает Зоэ, с восторгом малолетки, одаренного пожизненным запасом леденцов, рассматривая своё приобретение.       — Когда мы говорили о парных костюмах, то речь шла о Бонни и Клайде, максимум — о Марио и Луиджи, но уж точно не о, — Аккерман неопределенно машет рукой в сторону жутчайшего кошмара, пугающе шелестящего и за милю шмонящего синтетикой, пытаясь подобрать хоть какое-то цензурное слово, — точно не об этом!       — Но это же прикольно! — тут же с яростью мамы-медведицы бросается на защиту очередной своей бредовой идеи Ханджи. — Ты — Ромашка, а я — Пчёлка!       И она трясёт, трясёт, мать её, этой полосатой бочкой!       — Во-первых, судя по белой жопе, — сохраняя остатки спокойствия, цедит Ривай, — ты ёбанный Шмель! А, во-вторых, если бы ты была Пчелой, а я… Ромашкой, господи прости! Это было бы жесть как пошло, ты что, не понимаешь?!       — А с каких пор ты стал таким ханжой, лишенным любви к эпатажу? — насмешливо приподнимая брови, уточняет Зоэ.       — С тех самых пор, как увидел эту херню в твоих руках!       — Но Ривай…       — Нет, Очкастая, — упрямо складывая руки на груди и качая головой, чеканит Аккерман, — я не пойду на первую студенческую вечеринку в этом костюме и с огромной мохнатой херней в дуэте!       — Это что, вызов? — внезапно переходя на пугающе официозный тон, отчего у Ривая волосы на ногах встают дыбом.       — Это… — позорно сглатывая от невольного трепета перед по-настоящему серьёзной Ханджи, — это не вызов, а констатация факта.       — Ты хорошо подумал?       — Вполне, и хватит, блять, на меня так смотреть! — нарочито грозно хмурясь и шире расставляя ноги, дабы придать позе большей внушительности. — В этой херне я никуда не пойду! Я всё сказал!

***

      — Ненавижу тебя, — сдувая с лица широкий, полностью закрывающий обзор лепесток, шипит Ривай. — Ненави-и-ижу.       — Ты меня обожаешь, — ни капельки не тушуясь перед тихой яростью Аккермана, парирует Зоэ, весело вертя своей огромной мохнатой задницей и каждый раз при этом задевая друга. Они идут по узкому тротуару благосостоятельного района, где какой-то старшекурсник устраивает нынче вечеринку-знакомство с новенькими. — Если бы не ломался, мне не пришлось бы прибегать к крайним мерам. Сам виноват.       А меры действительно были крайние. Эта жуткая женщина начала с разбрасывания свежевыглаженных вещей. Ривай, любивший глажку всем сердцем, хоть и занервничал, но позиции сдавать не спешил — плевать, всего лишь час с небольшим за любимым занятием на устранение последствий. Ханджи, впрочем, тоже отступать не собиралась. Она нарушила порядок учебных книг и перепутала последовательность CD-дисков, разворошила постель Аккермана и, усевшись поверх его простыни, сожрала пачку крекера, усыпав крошками каждый сантиметр многострадального ложа.       У Ривая дёргался глаз, а внутренний крик срывался на панический фальцет, но он крепился, для верности вцепившись побелевшими от прилагаемых усилий пальцами в край их общего рабочего стола. Он не сдастся, говорил он себе, не падёт перед этой сумасшедшей.       Но, когда Зоэ вышла из душа с его зубной щеткой и, бросив по-настоящему кровожадный взгляд на побледневшего Аккермана, вытащила из-за спины ёршик, а затем медленно начала приближать двух щетинистых собратьев, проживших абсолютно разную судьбу, друг к другу… Ривай капитулировал с потрохами.       Конечно же, купить новую не составило бы труда, но сама мысль, что подруга (его подруга детства, какое предательство!) может впоследствии отомстить за пропуск вечеринки и совершить нечто подобное втихаря, отчего он никогда не сможет пользоваться зубной щёткой без фантомного ощущения подставы, перевесила чашу весов.       Нет, он не мог обречь себя на подобную паранойю.       И вот теперь он идёт в убогом зелёном комбинезоне с молнией на спине, а на башке его, пришитые к узкой, как презерватив, шапочке, колышутся девять белоснежных лепестков. И шуршат на ветру, шуршат, мать их за ногу…       Ханджи ржала как сволочь, когда он вышел к ней из ванной. Честное слово, он никогда ещё не был так близок к убийству, как когда видел её красное от натуги лицо, а затем — вспышку старенького полароида. Вылезшую карточку Зоэ предусмотрительно пихнула наверх шкафа, туда, куда Ривай не мог достать без стула.       Сучка. А он ведь время от времени разрешал ей помогать ему с уборкой. У этой женщины нет ничего святого…       Шум вечеринки долетает до их ушей, а по пути попадается всё больше ряженных. Аккерман, хоть всё ещё и психует из-за собственно прикида, радуется, что повторения сцены из «Блондинки в законе» не намечается — это реально костюмированная вечеринка, и у него есть все шансы затеряться и остаться незамеченным.       Ложь. С этой херотой на башке, его можно разглядеть из Космоса невооруженным взглядом.       Ривай раздраженно отпихивает волосатый бампер Ханджи и протискивается в дом. По ушам тут же бьёт музыка, а нос цепляет ароматы закусок, алкоголя, терпкого пота танцующих тел и буйного соцветия одеколонов и духов всех мастей.       Аккерман пробивается к столику с напитками, то и дело чувствуя, как его ангельские лепесточки тычут кому-то в глаз. Кто же знал, что невинный цветочек, символ хрупкой любви, может стать прекрасным выместителем дурного настроения.       Подойдя к столу, Аккерман слегка теряется от обилия алкоголя. Батарея бутылок с незнакомыми ему названиями, кастрюля с каким-то розовым пойлом и ковшиком, непонятная установка с шлангами, судя по всему, заправленная пивом под завязку. Не сказать, что Ривай не был знаком с алкоголем совсем, но опыт его был крайне скромным и очень осторожным. С детства в мозгу закрепился образ вечно бухого отца, впоследствии исчезнувшего по этой же причине, отчего желание экспериментов с выпивкой отпало совершенно.       Поэтому Аккерман осторожно принюхивается к розовому «супу», придерживая свои колышущиеся опахала, и, пожав плечами, решает рискнуть. С помощью половника, он наливает чуть меньше половины стаканчика и, обернувшись назад к толпе, делает первый глоток. Хм… неплохо. Хрен знает, что это, но спирта почти не чувствуется.       Сойдёт.       Ривай доливает стакан до краёв и отправляется на поиски где-то отвалившейся Ханджи. Его плутания по лабиринтам толпящихся тел снова сопровождаются возмущениями и пожеланиями «завянуть», на что Аккерман лишь посылает в задницу и всё чаще прикладывается к стакану.       Вкусняшка какая.       Настроение немного улучшается, но отсутствие Зоэ на горизонте всё же раздражает. Ривай никого не знает здесь, и чувствует себя неуютно. Он вертит головой в разные стороны, отвешивая щедрые пощечины всем вокруг, но дурацких рожек на пружинках нигде не видно.       Как и мохнатой жопы.       Аккерман пробирается сквозь коридор, заглядывает на кухню и на задний двор. Кто-то с ним здоровается, хвалит его прикид, просит погадать на любовь и так далее и тому подобное, но Ривай, бормоча ругательства и отмахиваясь, продолжает поиски.       Ну что за херня? Куда унесло этого Шмеля-переростка?!       Аккерман заглядывает в ещё одну, до отказа заполненную людьми комнату, и вот — свет в конце тоннеля! — на другом конце помещения мелькает полосатая задница. Ривай тут же бросается туда, машинально извиняясь за свои убийственные синтетические лопасти. Выбравшись к небольшому столику с закусками, Аккерман подходит вплотную к нехило выпяченному прицепу в полоску и, сжав мягкий синтепон руками, дергает неуловимое насекомое на себя:       — Слава Богу, нашёл…       — А мне всегда казалось, что это пчелы должны плюхаться на цветок, а не наоборот, — внезапно отвечает Ханджи… мужским голосом.       Ривай слегка отстраняется, но смотрит, почему-то, не на лицо говорящего, а на всё ещё зажатую в руках жопу. Не белая. Вот же ж…       — Эй, Ромашка, — окликает носитель полосатого бурдюка. — Ты чего завис?       Аккерман вскидывает голову… и замирает второй раз. У чувака надеты огромные, как у летчика, очки, отчего глаза, и так, видимо, нехилого размера, кажутся величиной со вселенную. Они мерцают зелёной травой с россыпью крохотных, только расцветших ноготков, колышущихся на ветру. Ривай не знает, откуда в его голове такие слюнявые сравнения, но внутренне он с ними соглашается.       — Как тебя зовут? — изгибаясь в какой-то игривой улыбке, произносят пухлые губы. — Ты здесь один?       Собственное смятение, ошибка и так и не найденная Ханджи вызывают очередную волну раздражения.       — У-у, — тянет новый знакомый, — что-то случилось? Никогда ещё не видел такой хмурой Ромашки…       — А я — такой трепливой Пчелы, но всё когда-то случается впервые, верно? — наконец берёт себя в руки Ривай. — Ты не видел здесь своего полосатого родственника?       — Нет, — качая головой и улыбаясь как-то… натянуто, отвечает парень. — Нет, не видел. Так как тебя зовут?       — Ривай, — отзывается Аккерман и, откинув назад нависшие лепестки, обводит комнату усталым взглядом. Если он не найдёт Зоэ в ближайшее время, то, пожалуй, вернётся домой.       — Ты первокурсник? — не унимается назойливое насекомое.       — Да, экономика.       — Здорово, — вполне искренне отзывается парень. — А я на маркетинге. Выпускной курс.       — Здорово, — машинально отвечает Аккерман, продолжая сканировать толпу.       У Ханджи вроде была парочка знакомых с другого потока. Возможно, она встретила их здесь и заболталась. Забыла про него…       Ривай чувствует себя брошенным и поэтому одним глотком допивает свой стаканчик.       — Ого, — подаёт голос всё ещё стоящий рядом Пчёл. — Любишь выпить?       — Я? — удивляется подобному заявлению Аккерман, резко поворачиваясь к собеседнику…       Голова тут же срывается с шарниров и лихо вписывается в какой-то сумасшедший хоровод. Ривай усиленно моргает, пытаясь сфокусировать поплывшую картинку, но ничего не меняется.       — Эй? — искренне обеспокоенно зовёт полосатый. — Тебе плохо?       — Душно, — прикладывая руку ко лбу и, кажется, слегка оседая, отзывается Аккерман.       — Пойдём!       Ривай хочет было заспорить, выдернуть руку из внезапно образовавшейся на запястье хватки, но сил сопротивляться нет совершенно. Поэтому он послушно шагает вслед за своим самопровозглашенным рыцарем, глупо ухмыляясь раскачивающемуся из стороны в сторону заду.       Вот это наряд.       Как они оказываются на улице, в шезлонге у небольшого бассейна — Аккерман не помнит. И совершенно не понимает, почему здесь никого больше нет. Всё это подозрительно смахивает на сюжет подростковой драмы, а, значит, скоро дело перейдет к поцелуям.       Или его стошнит.       Ривай раздумывает над тем, чего ему сейчас хочется больше, как внезапно перед ним оказывается большой стакан воды. С трубочкой и куском лимона.       — Пей, полегчает.       Аккерман послушно принимает прохладную тару, тут же ловя трубочку языком и неспеша потягивая воду. Повернувшись, видит своё отражение в стеклянных дверях дома — лепестки грустно обвисли по обеим сторонам лица, как уши спаниеля. От этого зрелища и играющего в крови алкоголя Ривай несдержанно фыркает, едва не поперхнувшись водой.       — Тебе лучше?       — Да, — после небольшой паузы отвечает Аккерман. И даже не врёт. Ему и правда полегчало. — Спасибо тебе…       — Эрен. Меня зовут Эрен, — представляется парень, широко улыбаясь.       Он снял очки и рожки, поэтому теперь Ривай может рассмотреть его получше. Высокий, загорелый. Красивый. Пожалуй, это самое подходящее для него слово. А ещё — он добряк с большим сердцем.       — Извини, что тебе пришлось возиться со мной, — отставляя стакан, неловко начинает Аккерман. Тело всё ещё немного вялое, а язык слегка заплетается, но в голове всё же прояснилось. — Не знаю, как так вышло… Со мной такого не бывало прежде.       — Просто в пунш влили три разных вида алкоголя, — с доброй ухмылкой поясняет Эрен. — Не понимаю, как ты не заметил.       Ривай на секунду зависает. Три вида алкоголя? Боже… он и правда невинен, как ромашка.       — Почему здесь никого нет? — оглянувшись по сторонам, интересуется Аккерман.       Двор ему, к слову, нравится. Везде горят красные плетенные шарики гирлянд, причудливыми огоньками отражаясь в поверхности воды бассейна. Небо над головами мерцает первыми звёздами, густо усыпающими черноту открытого пространства.       — Я запретил, — отвечает Эрен, откидываясь назад, отчего полосатая жопа становится чем-то вроде подушки. — Бассейн вычищать слишком накладно — а туда какого только дерьма не попадает. В прямом и переносном смысле. Поэтому пусть лучше в доме тусуют…       — Так это твоя вечеринка? — пораженно перебивает Ривай. — Чёрт. Но… но почему ты здесь, со мной?       — Не знаю, — искренне отвечает Эрен, пожимая плечами. — Мне показалось, тебе было неуютно.       Аккерман молчит, не желая сознаваться в подобном, но и не имея наглости отрицать очевидное.       — Ну что, — внезапно повернувшись на бок, лицом к Риваю, подаёт голос Эрен, — опыляться будем?       — Ч-чего?       Его собеседник тихо смеётся, а затем подавшись вперёд, тихо говорит:       — Можно, я тебя поцелую?       Ривай хочет спросить, с чего Эрен взял, что его вообще интересуют парни? Хочет спросить, не охерел ли он предлагать такое фактически незнакомцу? Хочет спросить, а тычинку ему не показать случаем? Хочет спросить…       Аккерман не знает, виной ли тому алкоголь, расшатанные нервы, девчачий костюм или всё сразу, но вместо тысячи вопросов он сам подаётся вперёд и целует.       Возможно, это всего лишь наваждение и случайность, юношеский порыв и игра момента, но… обо всё этом Ривай подумает завтра.       А пока…