Волчьи ягоды

       Барт уверен, что всё началось 11 декабря 1992 года в 4.15 пополудни. Ему было тогда шесть лет и три месяца.       Его уверенность в точности даты и времени была обусловлена тем, что тремя месяцами позже им был назначен приём у врача. Та прогулка — от парковки до тесного кабинета с пахучей геранью была для его родителей сплошным унижением, а когда они считали себя униженными, то сразу давали волю своему характеру. Они переговаривались полушёпотом, но тем его видом, которым взрослые ругаются и одновременно не желают напугать детей. Барт называл это змеиным противостоянием, конечно, он никогда не видел, как дерутся две змеи, но почему-то был уверен, что это выглядит именно так — шипение, короткие броски и долгие взгляды глаза в глаза.        Родители держались за руки — они ведь счастливая семья, а Барт шёл немного впереди, потому что переступал стыки плитки чуть более широким, чем обычно, шагом. Это пройдёт, шептала мама, просто фантазии, Барт ведь ребёнок, а детям свойственно буйное воображение — ну чистый дурацкий казус, нелепица, они не додали ему внимания, и прочее в подобном роде.       Зато она не страдала избытком воображения даже в такой важный момент — вздыхал Барт — могла бы придумать что-нибудь более оптимистичное, чем конец счастливой жизни.Он ничего не говорил вслух, зная, что это только распалит спор между родителями, но в своей голове всё же вставлял короткие реплики, когда они замолкали.       Спор стих перед кабинетом.       Сначала вошёл отец, пробыл в кабинете секунд тридцать, а после вышел в компании мужчины в белом халате. Мужчина прошёл мимо, не отрывая взгляда от взволнованного лица матери Барта, а потому с ним не поздоровался, зато поздоровалась медсестра — она вежливо пригласила мальчика войти и сесть на стул. Отец одобрительно кивнул и махнул рукой. Дверь в кабинет закрылась, и Барт остался в душном пространстве один.       Странное место. Даже если каждую оставшуюся минуту своей жизни Барт провёл бы за книгами, он думал, ему не удалось бы прочитать всё это невероятное количество слов, хранящихся на полках, нагромождённых вдоль стены кабинета врача Александра Брича. От скуки он начал считать: если на каждой странице около четырехсот слов, в каждой из этих медицинских книг около четырехсот страниц, по двадцать книг на полке, шесть полок в шкафу, — получается около девятнадцати миллионов слов, и это ещё далеко не всё. Или он ошибался. Барт ещё путался в нулях, а потому часто преувеличивал, но детей его возраста это не волновало.       На огромном письменном столе был идеальный порядок и оставалось столько места, что на нём спокойно могла играть в футбол половина Китая — так говорил его отец, когда мама жаловалась, что он занял всё бумагами. Никаких фотографий: жены, детей или его собственной. Единственное, что нарушало стерильность этой комнаты, — стоящая на полу кофейная чашка.       Барт поймал себя на том, что старался придумать объяснение этому странному факту: может, это муравьиный бассейн, или какой-то примитивный увлажнитель воздуха, или обман зрения. Почти убедив себя в последнем, он наклонился, чтобы проверить, существует ли чашка на самом деле. Вдруг дверь резко распахнулась, и Барт чуть не упал.       Александр Брич вернулся в кабинет. Это был темноволосый мужчина, почти такого же роста, как и отец Барта, — шести футов. У него было лицо с квадратной челюстью и застывшими глазами. Он поправил на плечах чуть-чуть помятый халат, потёр переносицу, на которой остался след от очков и сел за стол, подобрав с одной из полок новую чистенькую папку, оставленную там ещё до его ухода. Так и не взглянув на Барта, он произнес: — Здравствуй, — его голос был серым, уставшим, хотя было только начало дня. — Меня зовут Александр Брич, я врач.       Барт это уже знал, догадался по халату. Имя он прочитал на двери кабинета, там же прочитал и уточнение «психотерапевт». Слово было для него совершенно новым, его точного значения Барт не знал, однако родители были встревожены надобностью обратиться к нему — либо лично к Бричу, либо к психотерапевту. — Здравствуйте, я Бартоломей Беллхамель, — представился Барт, запнувшись на произношении собственного имени. Он не знал, как стоит представиться — обязательно ли говорить полное имя, когда оно звучало так нелепо, по мнению мальчика. — Наверное, больной.       Мужчина хмыкнул, в этом можно было прочитать одобрение и возможно даже улыбку. — Мы это обязательно выясним, — он отложил папку, оставив в руках один-единственный лист бумаги. — А пока — как ты сам думаешь, почему ты тут? Барт честно ответил, что не знает. — Мы обычно не ходим к врачу, мама лечит меня сама. Когда у меня простуда или грипп, или просто температура, она даёт мне мёд с чаем, отвар из трав… Он мне не нравится, он плохо пахнет. Иногда она натирает меня спиртом, он тоже плохо пахнет, вообще много того, чем она меня лечит, плохо пахнет. Сейчас она даже не пыталась. — Болезни бывают разные, — кивнул доктор, — некоторые нельзя просто так вылечить. — Я знаю, — ответил Барт. — У моей двоюродной тёти рак, — мальчик немного помолчал. — У меня тоже? — Нет, что ты, — доктор вновь поправил очки, — совсем нет. Мы встретились с тобой, потому что твои родители беспокоятся о твоём общении с друзьями. — Я не так-то много разговариваю с кем-либо, чтобы об этом беспокоиться. — Боюсь, что недостаток общения тоже может стать проблемой.       Барт только пожал плечами. Мальчика всё устраивало. Его больше беспокоили попытки матери свести его с шумными детьми её знакомых, нежели одиночество наедине с любимым делом. — И всё же, насколько я знаю, ты подходишь к дружбе весьма ответственно. Твоя мама сказала, что каждый вечер ты носишь молоко в комнату, чтобы накормить друзей. — Они мне не друзья, — Барт нахмурился. — Они сказали, что съедят мои глаза, если я их не накормлю. — Кто они? — Роу, — доктор не выглядел удивлённым, однако его взгляд стал задумчивым. — Они так назвались. Или это имя… Я не знаю точно. — Как они выглядят? — Я не знаю, ну, они небольшие, я видел тени, мелькавшие в углах, но так они никогда не покидают стены. — Они живут в стене? — Барт кивнул в ответ. –Значит, ты их только слышишь? Когда они появились? — Они давно там. Не знаю. Сначала у меня начали пропадать сны, потом я услышал стук. Когда я постучал в ответ, они представились.       Барту было неловко рассказывать о роу — родители ему не верили, брат и сестра не верили, хотя сестра была младше, и, наверное, была так же склона к «детским фантазиям», как называла это мама. Роу жили в стене, Барт слышал, как их упругие тельца протискивались между стыками кирпичей. Порой они что-то грызли, и звук скрежета мелких зубов по камню очень раздражал. Но с этим можно было жить. Они практически не мешали, если их кормить, а иногда даже могли быть полезны, когда мальчик не мог найти пропавший носок. Они всегда знали, где он, под кроватью, за столом, в неаккуратной стопке нижнего белья. Просто шепчут, наверное, от скуки. Барт, правда, не часто терял что-либо, но вопрос всё равно не в частоте пропажи носков, а в том, что они говорили: про Барта, про его семью, про соседского мальчишку. — Что случилось с миссис Троубридж?       Мальчик поёрзал на месте. 11 декабря. Троубриджи. Миссис Троубридж и её ребёнок, который должен был появиться на свет через два месяца — так сказала мама.       Их посёлок был настолько мал, что о таких роскошествах, как окраины, не могло быть и речи, если дети и играли, то либо на главных улицах, либо в лесу. Барт предпочитал город, Том, его сосед, тоже. В тот день они повздорили. — Почему? — спросил доктор. — Потому что я лучше кидаю снежки. Не в него, — Барт махнул рукой, будто отгонял муху, — я кидал в забор. На меткость. Он пристал. Тоже стал кидать, но… Глупость, — сделал он вывод. — Это даже не было соревнование. Просто обиделся.       Том просто взбесился; было ясно, что ужин для него совсем испорчен, а, пожалуй, и весь предстоящий вечер. Он ругался, пытался задеть Барта, озвучивая слухи о его «отсталости», но Барт никогда не был из тех, кто бросится отстаивать свою честь, он просто развернулся и направился домой. Том шёл позади, всё ещё не унимаясь и бросая весь свой скудный запас обидных слов в чужую спину. Того, что произошло дальше, Барт никак не мог предвидеть. Чуть впереди, в ту же, что и он, сторону шли, держась за руки, мистер и миссис Троубридж, что жили через четыре дома от дома мальчика.Он уже привык видеть эту пару из окна, они всегда выходили на прогулку примерно в такое время — часа в три-четыре, перед тем, как стемнеет, — потому что миссис Троубридж ждала ребенка и не хотела ходить по людным улочкам. Том тем временем швырялся в Барта снежками, а он успешно от них уворачивался, ведь мальчишка даже не глядя чувствует, когда в него летит снежок, к тому же он знал Тома как облупленного. Он был уверен, что перед тем, как скроется в доме, Том попытается влепить ему между лопаток последний, оскорбительный снежок. В момент предугаданного им броска Барт проворно шагнул в сторону, так что Троубриджи оказались между им и Томом, — не отбежал, а только шагнул, — и снежок стукнул миссис Троубридж прямо по затылку. Она вскрикнула и соскользнула на землю, отчаянно цепляясь за своего мужа; мистер Троубридж успел бы ее подхватить, не обернись он сразу же назад, чтобы посмотреть, в чём там дело, кто там кидается снежками.       Барт испугано встал, услышав крик миссис Троубридж. Прежде ему ни разу не доводилось слышать, чтобы взрослые кричали от боли, поэтому звук ужасно резанул по ушам. Падая, она разразилась рыданиями; секунду спустя миссис Троубридж лежала ничком, а её муж стоял на коленях, придерживая ее за плечи и бормоча какие-то нежности. Барт стоял разинув рот, и через какое-то время мистер Троубридж его заметил.  — Бартоломей, — сказал он (мальчик даже не подозревал, что он знает, как его звать), — помоги мне отвести жену домой.       Барт был полон вины и раскаяния, ведь снежок-то предназначался ему, однако мистер Троубридж вроде об этом не задумывался. Он приобнял жену за бок, мальчик скользнул под рукой с другой стороны, чтобы тоже обхватить её за талию, и втроём они двинулись к дому Троубриджей.       Они жили совсем рядом, за ближайшим углом, но пока они туда добрались, пока мистер Троубридж занёс жену в дом, прошло не меньше пятнадцати минут. — Тебе, наверное, холодно, — мистер Троубридж пригласил его в дом, — я сделаю тебе чаю.       Барт никогда бы не вошёл в дом к чужому человеку, так учила его мама, но Мелитон Троубридж был другого рода чужак — он был главой местной церкви, и мама Барта отлично знала этого мужчину.       Дом был небольшим, весьма уютным, в нём пахло лимонной травой, ладаном и базиликом. В гостиной темнел остывший камин, и Барт сидел напротив, ожидая, когда вскипит чайник. Миссис Троубридж тоже сидела в гостиной, уже спокойная, но глубоко задумчивая, а потому было ужасно тихо. Каждый глоток, казалось, был слышен даже на верхнем этаже. Шорох. — Но ведь проблема не в этом, — прервал его рассказ доктор, может, и не прерывал, мальчик просто затих. — Там тоже были роу. В стенах дома мистера Троубриджа. Я слышал, как они говорили. — Ты сразу это услышал? — Нет, я отпросился в туалет, и там, когда проходил по коридору, услышал голоса в стене. — Может быть, это мистер Троубридж с кем-нибудь разговаривал? — Нет, их голос не похож на мой, Ваш, мистер Брич, мистера Троубриджа или на какой-нибудь, как у людей. Это точно были они.       Доктор сделал пометку на альбомном листе, который до сих пор оставался пустым. — Что они сказали?       Амели Троубридж сидела в гостиной, гладила живот и что-то лепетала под нос, она очень беспокоилась, что с ребёнком могло что-нибудь случиться, а её лицо было всё ещё мокрым от слёз.       «Ещё чуть-чуть» — они шептали, — «чуть-чуть. Он скоро появится, появится, и будет пир. Топ-топ-топ».       Мальчик замер у стены. Холодная, безжизненная, в хрупкой оболочке бежевых обоев, но он знал, что там, внутри между камнями теплилась жизнь. Роу всегда селились там, где должно было случиться несчастье — будь то старик, который вот-вот должен отдать душу богу, больной на смертном одре, непослушный ребёнок, уходящий слишком далеко в лес, азартный игрок, задолжавший кому-нибудь денег или женщина, как Амели Троубридж. Они знали, где будет пир, где тело испустит дух, и они смогут покормиться. У Барта они воровали сны, или просто соврали, чтобы он носил ему еду, или соврали про то, что чувствуют приближение смерти. Во всяком случае, за те годы, что мальчик их слышал, ничего плохого не случилось. Кроме беспокойства его родителей по поводу его здоровья, естественно. — О чём вы говорите? — Барт почти касался губами стены, когда шёпотом спросил их.       Раздался тихий шорох, их цепкие пальцы вцепились в камень, а узкие тельца протиснулись ближе к тому месту, куда шептал мальчик. — Будет пир, — они ответили, — мы чувствуем запах, мы чувствуем. — С миссис Троубридж что-то не так? — Мальчик без глаз, мальчик без глаз, — они повторяли, — мальчик без глаз, что принесёт несчастье. Придёт зверь, придёт кровь, и будет пир. Зверь идёт, топ-топ-топ, зверь идёт по запаху крови. Проклятая семья.       Барт отпрянул от стены, развернулся обратно в сторону кухни и пустился со всех ног. — Миссис Троубридж, извините, пожалуйста, — мальчик пыхтел от спешки, — мне нужно домой, мама будет волноваться. — Всё хорошо, Бартоломей? — женщина привстала, придерживая живот одной рукой. — Да, — он прикусил губу от чувства вины, — нет, — мальчик остановился, так и не завязав шнурок на втором ботинке, и стоял молча, не решаясь что-нибудь сказать. Мама объяснила, что никто не должен знать о его «друзьях», и он послушно выполнял её просьбу до этого момента. Сейчас сомневался, стоит ли. На кону жизнь, возможно не одна.       Он что-то выпалил, даже не помнил, что именно. — С приходом ночи вернётся зверь. Они мне сказали… — наверное, это звучало, как чушь, и Барт искренне верил, что миссис Троубридж ему не поверит, как и другие взрослые, а потому, бросив к её ногам своё признание, выскочил на улицу с курткой в руках и развязанным шнурком.       Мальчик кинулся со всех ног домой (лишь на мгновение задержавшись рядом с местом происшествия), помыл руки, сел за стол и объяснил причину своего опоздания, бесстрашно глядя в суровые, недоверчивые глаза матери. Он самую малость исказил описываемые события, сильно, но в разумных пределах налегая на свою роль доброго самаритянина. Барт воздержался от каких-либо комментариев и догадок относительно происхождения злосчастного снежка и почувствовал большое облегчение, когда мать не стала вдаваться в выяснение этого вопроса. А вот состояние миссис Троубридж её волновало, и очень. Особенно, когда Барт сказал, что она чувствовала себя неважно. Когда ужин закончился и посуда была вымыта, мать сказала отцу, что забежит на минутку к Троубриджам, посмотрит, не нужна ли им помощь.       Решение матери мальчика могло показаться несколько неожиданным, потому что они, конечно же, принадлежали к пресвитерианской церкви, миссис Троубридж же была женой баптистского священника. Нет, в их посёлке не было вражды между различными конфессиями, но как-то уж повелось, что каждая из них сама занималась своими делами, обращаясь к помощи со стороны исключительно в случаях крайней необходимости.       Однако Барт не раз слышал, как мама скромно называла себя специалисткой в делах, связанных с беременностью и родами, так как сама удачно выносила троих и родила на дому. Доктор Макквич– врач, что приходил проверить младшую сестру Барта — отпустил ей однажды высочайший комплимент, сказав, что «миссис Беллхамель думает тем местом, каким надо», и его мать охотно ставила это самое место на службу практически любого, в том нуждавшегося. Кроме того, в ней жила тщательно скрываемая нежность к бедной глупенькой миссис Троубридж, такой молоденькой, всего двадцать один год, и абсолютно неприспособленной, чтобы быть женой священника.       Пока мать ходила к семье священника, Брат сидел сам не свой у дальней стены, наблюдал за тем, как старший брат о чём-то беседовал с отцом, а младшая сестра собирала паззл с кошками. Его никто не трогал, и не спрашивал, что случилось. Так продолжалось до половины девятого, когда отец отправил их всех наверх спать. Мальчик всегда плохо засыпал из-за шороха роу, вот и в тот раз тоже долго ворочался в постели. Мать вернулась вскоре после того, как часы внизу пробили половину одиннадцатого. Босиком проскользнув в коридор, Барт на цыпочках приблизился к лестнице, чтобы подслушать, о чём говорили родители: — Я заберу пелёнки из шкафа, у нас осталось много после Лулу, — она достала походную сумку из чулана под лестницей. Барт присел в тени, чтобы если она вдруг начнёт подниматься наверх, он успел незаметно проскользнуть обратно в комнату, где старший брат уже видел десятый сон. — Ты что, хочешь сказать, что уже начинается? — Да. Очень рано. А ты потом ложись, меня не жди.       Но отец, конечно же, не лёг, ждал до четырёх утра, когда она вернулась, чтобы вскоре опять уйти к Троубриджам. В голосе матери (мальчик опять подслушивал их разговор) звучали решительность и непонятное ему беспокойство. Всю эту бессонную ночь он мучился ощущением какой-то беспричинной вины.Роу в стенах шептались, порой бессвязно, порой излишне возбуждённо, всё повторяли про Зверя, про его возвращение, про мальчика без глаз, что появляется на свет. На вопросы они отвечали туманно, и Барт глядел в мутное от вечернего тумана окно до самого рассвета, с ужасом ожидая, как увидит нечто, шествующее по улице в направлении дома священника.       Вот так ранним утром 12 декабря 1992 года появился на свет Виктор Троубридж, мальчик без глаз, что должен был принести несчастья. — Я рассказал об этом маме, — Барт мял большим пальцем ладонь левой руки. — Она разозлилась. Очень сильно. Сказала, что это глупости, что из-за моих слов у миссис Троубридж случилась истерика, и она верит, что слишком скорое рождение её сына происки Сатаны, но на самом деле это не так. Что мои игры зашли слишком далеко. Она запретила мне общаться с роу.       Надолго его не хватило. Барт честно хотел сделать всё так, как просила мама, но роу были не менее настойчивы. Они подбрасывали ему в кровать опилки, путали волосы и стаскивали ночью одеяло — Барт терпел, ругался, но еду им больше не носил, но когда Лулу проснулась с исцарапанными вздутыми веками, мальчик испугался. Лулу — его младшая сестра — была существом по-настоящему невинным и хрупким, и вид её, плачущей навзрыд, уколол мальчика в самое сердце.       Молоко строго охранялось. Барт утащил кусочек колбасы, лежавший у мамы на кухне, и тем же вечером, когда все улеглись спать, аккуратно постучал в стену и положил его под свою постель. — Что ты делаешь? — Билл смотрел на него, мертвенно-бледного в холодном лунном свете.       Он привстал, упёршись локтем в подушку, а Барт замер, всё ещё свисая наполовину с края кровати. — Ничего. — Нет, ты снова делаешь это, — брат выписал в воздухе странную фигуру, а может и не фигуру, наверное. Барт предположил, это было что-то из репертуара фокусников. — Это? — С ума сходишь.       Билл сел на постели. Черты его лица были расплывчатыми в темноте, но складку между бровей чётко очертила полутень. Барт промолчал. — Знаешь, как сложно в школу ходить, когда у тебя чокнутый брат? — Я не чокнутый. — Тогда спать ложись.       Билл фыркнул, как конь, завалился на бок и очень скоро засопел, а на утро вёл себя так, будто этого разговора никогда и не было, хотя проснулся с огромным колтуном, скатанным на макушке. Вечером Барт стащил яйцо, правда, не донёс до комнаты, потому что чуть не столкнулся с братом на лестнице и случайно проткнул яйцо пальцем. Какая нелепица, подумаешь, яйцо, однако это яйцо послужило причиной жуткого скандала. Мать заметила пропажу — мальчик и подумать не мог, что кто-то там считает яйца, — и верно угадала виновника. Он отпирался. Чуть позже она поймала его на попытке застирать карман, ведь в доме, где нельзя запираться на ключ, стирка не может быть интимным процессом. Получив в свое распоряжение неоспоримые улики, мама захотела узнать, зачем Барт взял яйцо. Признаться он не мог, ведь мама попросила его не заниматься чудачеством, и вызывающе молчал. Мать взорвалась. Она вопросила, не думает ли мальчик, что она сделана из яиц. Барт потупив взгляд, не понял к чему был этот вопрос, и какой ответ стоило на него дать, чтобы избежать шлёпки, а потому только пожал плечами. «Наверное, нет, но тебе, наверное, лучше знать», — зачем-то выпалил он вдогонку. Она сказала, что, если Барт считает, что она его не выпорет за ослушание, она докажет ему, что он ошибается, и вытащила из кухонного буфета хлыст, какими погоняют пони.       Пони тут совсем ни при чем, эти симпатичные маленькие хлыстики продавались на сельских ярмарках, их покупали дети для игры — чтобы хлестать по деревьям или просто так размахивать. За несколько лет до этого мать конфисковала этот конкретный хлыст у Билла, с тех пор он хранился в буфете и применялся для воспитательных целей. Хлыст лежал без употребления уже года два, но теперь мать снова его вытащила. Барт насупился. — Есть способ решить проблемы другим методом, — мальчик упёр руки в боки, — если я продолжаю делать то, что делаю, значит на это есть весомая причина, и тебе стоило бы обратить на это внимание.       Она хлестнула его по носку. — Не смей до меня дотрагиваться! — закричал он во весь голос; эта неслыханная дерзость окончательно привела её в бешенство. Сторонний наблюдатель назвал бы последовавшую сцену совершенно дикой: мать гонялась за ним по кухне, стегала хлыстом и плакала, истерически взвизгивая; в конце концов он не выдержал и тоже заплакал. Она хлестала его всё сильнее и безостановочно кричала, что мальчик её совсем не уважает, кричала про его уже больные фантазии, обвиняла и интеллектуальном высокомерии — мать излагала все это совсем другими словами, которые ему не хотелось бы говорить врачу, — когда же её бешенство выдохлось, она убежала, всхлипывая и обливаясь слезами, наверх и громко, как из пушки, захлопнула за собой дверь спальни. Пойманный и наказанный преступник, Барт тенью проскользнул в их с братом комнату и тяжело задумался: как жить дальше? Стать бродягой, на манер оборванных, жутковатых типов, которые чуть не каждый день стучались в их заднюю дверь с просьбой подать хоть что-нибудь? Повеситься?       Когда отец, Билл и Лулу пришли домой, ужина на столе не было, а мама так и сидела в спальне. Отец безоговорочно принял её сторону, а Билл пустился рассуждать, каким невыносимым стал мальчик в последнее время и что хорошая порка ещё самое малое, что он заслужил. В конце концов мать согласилась спуститься вниз, если он попросит прощения. Барт должен был встать на колени и повторять формулу, на ходу сочиненную отцом, — клятвенно обещать, что он всегда будет любить свою мать, которой был обязан бесценным даром жизни, а затем сказать, что он молит её — а заодно и Господа — простить его, полностью понимая, что недостоин такого милосердия.       Он поднялся с колен очищенный и просветлённый и почти не ел за ужином, как-то и подобает преступнику. Когда пришло время ложиться спать, мать подозвала его, чмокнула в лоб и прошептала: «Я знаю, что ты любишь меня. Я тоже тебя люблю. Просто, пожалуйста, забудь об этих феях — ради меня и себя».       Лежа в постели, он долго обдумывал её слова. Как совместить это воплощение материнства с яростно визжащей фурией, которая гоняла его хлыстом по кухне, била его, пока до отвала не насытилась — чем? Отмщением? Или чем? Тогда он осознал, что в этом странном мире, где скрытого больше, чем проявленного, нельзя доверять никому — даже матери.       Будто отравили. Барт чувствовал, как токсины медленно кружатся, рвутся сквозь кровь, чёрные частицы с острыми краями, как в замедленной съемке, кувыркаются в подводном потоке и по ходу дела дерут ему мягкие внутренности. Если в темной комнате он закрывал глаза, то перед ним возникала схема его кровеносной системы, изображение, вырванное из какой-то учёной книги. Его кровью была не горячая липкая жидкость красного цвета, но миллиарды телец, освещенные огнем в камине, и они пихали друг друга на всей трассе до сердца, где их с любовью примут и откачают вниз к легким за отличным чистым кислородом. Сердце желает им жизни и поддерживает их команду непоколебимой бесконечной любовью, как киношные родители.        Но чёрный песок от разложившегося мяса, приготовленного мамой, ехал верхом на тельцах, поджидая их на стенках желудка и на всем пути лабиринтов его скользких серых кишок. Не давая ничего из того, что желало сердце, он набивался ему в плоть, кости и хрящи.        Лежа на спине на чистом, но скомкавшемся белье, он чувствовал, что грязь засоряет тысячи систем его организма.        Мальчик повернулся на бок и поглядел сквозь единственное незанавешенное окно, как живёт городок в три часа ночи. Не сработало. В холодной выпотрошенной комнате, лежа на узкой кровати, втиснутой под защиту недовольного этим угла, он чувствовал беспорядочное движение упругих телец между камнями.        Он не спал. А где-то недалеко в люльке возле родительской кровати, в клочьях болезненного оранжевого света спал Виктор, и его неподвижные задние ноги вытянулись подобно жёстким ручкам тачки. Барт закрыл глаза. По краю дорог, по всему миру натриевые паровые фонари шипели в ночи, а вдоль дороги, по направлению к их городку, на четырёх когтистых лапах приближался Зверь. — После этого прошло достаточно времени, — Александр Брич листал календарь. — Я старался делать так, как просит мама, и вроде как получалось не слушать роу…       Первые три месяца жизни Виктора Троубриджа стали, пожалуй, самым несчастным периодом в его жизни. По оценке доктора Макквича, Виктор появился на свет дней на восемьдесят раньше положенного срока. Неожиданный удар по голове (вклад Барта тут не упоминался) вызвал у миссис Троубридж серию истерических припадков, а те в свою очередь преждевременные роды. В связи с небольшим размером самого ребёнка, всё случилось быстро, а вид младенца поверг маму Барта в шок, в чём она призналась примерно через месяц в разговоре с отцом. Слабенький, сине-жёлтый, сморщенный и совершенно слепой. Человеческий глаз угадывался только по мутному серому пятну там, где должна была быть радужка и зрачок.       Он не плакал, а только жалко хлюпал, ему было сложно дышать, и выхаживать его было безумно сложно. Барт увидел его случайно, когда пришёл принести матери пелёнки, а Виктора выносил мистер Троубридж из машины. Вид недоношенного слепого ребёнка, глядящего в никуда, с крохотными неподвижными ручками, торчащими из пелёнки, произвёл на мальчика неизгладимое впечатление. Он был почти мёртв, и грозился скончаться день ото дня на протяжении трёх месяцев, пока его не перестало тошнить после любого приёма пищи.       «Зверь идёт… Топ-топ-топ. Мальчик без глаз. Топ-топ-топ», — какова была вероятность, что он случайно угадает недуг? Слепота Виктора так и не прошла, а в одну из ночей Барт услышал шёпот роу, а после искорёженную тень чего-то на четвереньках, скользнувшую по стене. Они замолкли в трепетном страхе. «Зверь ищет крови».       Возможно, мальчику приснилось, но он был так заведён, что подскочил с кровати и заносился по комнате.       Проснулся и Билл. — Он идёт, — взволнованно сообщил Барт, — он тут, под окном, ждёт пока я усну. Он убьёт нас с тобой. Убьёт!       Брат попытался его заткнуть и успокоить, говорил, что их отец полицейский и у них в доме есть оружие, зверь не сунется внутрь, но Барт не слушал. Он слышал Роу.       «Топ-топ-топ… Голодный зверь… Топ-топ-топ, всё ближе. Он уже крадётся в дом, чтобы съесть мальчишек!» — И что случилось после? — врач смотрел на мальчика поверх очков. — Ничего, — Барт отпустил свою ладонь. — Зверь так и не появился. Возможно потому, что проснулись родители. Я долго плакал, а потом… Вот, я тут, а этим утром мистер Троубридж не пришёл на работу.

***

      Разговор с доктором продолжался около часа. Мальчика долго расспрашивали, показывали картинки, вновь расспрашивали. В итоге мистер Брич так и не сказал, что с ним не так, реальны ли роу, и виноват ли в рождении Виктора сам Барт.       Родители ждали его в коридоре. Они были взволнованы, и после того, как отправили мальчика к автомату с газировкой, беседовали с доктором. Барт ожидал, что грядут перемены, правда, не знал какие, а потому ждал, когда ему сообщат… Что он чокнутый, или одержимый, или что-то в этом роде. Лучше бы рак.       Он немного отпил. Газировка щекотала нос, а в голове всё ещё крутились фразы, шёпотом донёсшиеся из стены.       «Топ-топ-топ… Голодный зверь… Топ-топ-топ, всё ближе. Он уже крадётся в дом, чтобы съесть мальчишек!»       Родители выглядели расстроенными. Разговор случился вечером. — Мистер Брич предложил отправить тебя в специальный пансионат ненадолго. — Пансионат? — Барт не знал значения этого слова. — Специальная школа, где ты живёшь некоторое время. — А у нас есть такая?       Мама нервно сцепила пальцы. — Есть возле Цвайбрюккена, там, где живёт бабушка. В двух часах отсюда.       Барт не знал, что такое пансионат, но понимал, что это всё значит, особенно после ночного разговора с братом, когда пытался скормить роу кусочек колбасы. Было ли ему грустно? Конечно. Жалел ли он себя — естественно, но он пообещал матери — а заодно и Господу — что больше не расстроит её, что не ослушается, и если она посчитала нужным отправить его в пансионат, где о нём позаботятся знающие люди, то он поедет. Более того, она обещала за него молиться.       Весь ужин мальчик ковырялся вилкой в рисовой каше, слушал шуршание роу, и думал о том, что, может быть, Зверь последует за ним, и его семья будет в безопасности.