Встреча с Летой

      Мы выходим на станции уже вечером, около семи часов. Лёгкий ветерок и яркое солнышко тепло встречают нас. Уходящая электричка стучит всё тише и дальше.       Свободно вздыхая чистый и вкусный воздух, мы слышим крик петуха и стрёкот кузнечиков. И тихо смеёмся.       Вокзал расположен на холме. На его территории всего одно здание, ещё досоветское, но удивительно хорошо сохранившееся. Несколько лет назад его и ближайшие территории заметно облагородили, так что теперь к вокзалу удобно подъехать буквально со всех сторон. Вокруг много места для автомобилей, легко спуститься и подняться на каждую из двух здешних платформ. Рядом со зданием, вдоль путей обустроили маленький скверик со скамейками и клумбами. Даже две аллейки из сосен и голубых елей.       — Складывается ощущение, что мы не на российской станции, а немецкой. Так всё аккуратно и чисто. Мило, но при этом строго, ничего лишнего.       — По сути так и есть. Ремонтом занималась немецкая фирма, владеющая здешним карьером. Добывают камень и песок… В прошлом году немцы и совхозом занялись. Столько полей теперь обрабатывается. Зато у людей есть работа, и они хотя бы не бухают дни на пролёт.       — Повезло им, наверно, — неуверенно заключает Виола.       — Некоторым обидно, что всем владеют немцы, но даже самые безнадёжные ребята им благодарны. Хотя, может быть, я приукрашиваю. Все эти истории до меня только от родственников доходят.       Обойдя здание вокзала, начинаем спускаться вниз — на южном склоне холма раскинулся мой родной посёлок. В детстве я приезжал сюда по два, три раза в год. На неделю осенью или зимой, а летом на целый месяц. Когда-то у меня здесь были друзья, когда-то тут жили бабушка с дедушкой, но теперь здесь остались лишь красота и волшебное умиротворение, которыми мне до сих пор жизненно необходимо заряжаться.       Каждый раз, когда сюда приезжаю, тянет выйти в поля, в лес, к дальней деревне, или куда-нибудь поближе, к озеру. Там, на берегу речки, начинающейся с родника и питающей озеро, стоит ещё одна деревушка, совсем малюсенькая, в несколько дворов. На окраине посёлка, где сейчас совхоз — совсем ровные поля, за которыми, чуть поодаль, через пару рощиц и диких полей, растёт другой лес, большой, дикий и глухой.       Где-то за ним пустует и разрушается усадьба, последний хозяин которой в дни революции спрятал в этом лесу своё состояние.       Куда популярнее в округе легенда о том, что в этом лесу водятся злые привидения, которые пугают и мучают до смерти заплутавших путников. Местные жители просто пугают этими сказками детей, чтобы те не напоролись в лесу на диких зверей. Лис, зайцев, сов и лосей мы вместе с дедом видели. И люди там даже при мне ещё пропадали.       По правой границе посёлка, пересекая территорию совхоза, идет сквозная дорога, соединяющая областные центры. Справа от неё в моём детстве была только дорожка и большой заброшенный стадион, а теперь, откуда ни возьмись, появились целых три новых улицы. Там приезжие и наследники старых жителей обустроили себе симпатичные коттеджи. Один из них за высоким забором, за высокими густыми елями больше похож на небольшую усадьбу, и кто там живёт — совершенно не ясно.       В самом посёлке большое пространство занимают тихие улочки с частными домами: иногда парными, иногда новыми, иногда советскими. На некоторых улицах, и в частности, на Центральной и Госпитальной стоят жилые пятиэтажки, больница и школа.       Мы проходим вдоль железнодорожных путей, отдаляясь от стадиона, обходим ряды гаражей, и поворачиваем в сторону моего дома.       — Лёш, — зовёт меня Лета.       — Аюшки?       — Покажешь мне важные для тебя места?       — Хорошо. Только отдохнём с дороги и поедим.       — А в магазин надо?       — Ох, ёлки. И правда, — расстраиваюсь я. — Ещё же готовить.       — Не грусти. Завтра погуляем.       …       — Вот скажи, зачем тебе жена, если ты сам так ловок на кухне? Ты вчера так здорово руководил, что мне совсем не хотелось встревать, — расхваливает меня Лета за завтраком.       — Как это зачем? А посуду мыть? А полы?       — Ладно полы, — пожимает плечами девушка, ухмыляясь. — Но посуду… давай по очереди, а то я себе все руки сотру.       — Как пожелаешь, — киваю я, едва не смеясь.       Чем больше смотрю на неё, тем сложнее дышать — шутки хоть как-то спасают от перенапряжения. Не знаю, куда деть руки, чтобы унять дрожь — двигаюсь резко и угловато.       Лета без стеснения смотрит мне прямо в глаза, слепит горящим, лукавым взглядом — всё замечает, но молчит.       — Когда в поход? — улыбается коротышка. — Клубнику собирать.       — Прямо сейчас. Хорошо, что вчера еды наготовили. Надо по лоткам рассовать и вперёд.       …       Как только она понимает, что нам необходимо пройти добрый десяток километров сквозь поля, лесополосы и даже ручьи, чтобы дойти до заветной опушки, она начинает смотреть на меня умоляющими о пощаде глазами и шептать разнообразные нежности. Но я неумолим и туп, поэтому мы идём дальше, а я думаю, как потом буду её задабривать.       Неся на плечах палатку с лотками под ягоды, молча благодарю тренажёрный зал за помощь в подготовке. Восхищённый взгляд любимой девушки сам по себе так поднимает самооценку, как не сможет даже новая должность.       …       — Теперь пришли? — мучается Лета, несмотря на то, что я оставил у неё лишь бирюзовый рюкзак.       — Нет.       …       — А сейчас?       — Нет!       …       — Мы пришли?       — Нет.       — Ты врёшь! Вот же клубника! — восклицает Лета, бросаясь вперёд.       Лета тоже молодец, ножки стройные, подтянутые — приходится аж руку от них одёргивать.       — Здесь её мало, — отвечаю я, уходя вперёд. — Мы можем сделать привал, отдохнуть и пожевать здешнюю. Ещё пару километров идти.       — Жесть, — закатила глаза Лета, опираясь руками на коленки.       — Сейчас найду место и расстелю нам лежбище.       — И ты оставишь меня здесь одну?       — Да. Без малейшего угрызения совести, — подмигиваю я, и машу ей на прощание, пытаясь скрыться за высокими полевыми травами.       — Не смей! — надувает губы Лета и нагоняет.       От небольшого пучка клубники нашу временную стоянку отделяет несколько десятков метров, но стоит Лете плюхнуться на покрывало, как она мгновенно забывает про лакомство и капризы об усталости. Коротышка, распластавшись звёздочкой, спиной кверху, начинает сопеть и не оставляет мне выбора.       — Сейчас приду, никуда не убегай.       Когда я возвращаюсь с горсткой ягод в руках, обнаруживаю Лету ровно в той же позе. Единственная разница в том, что девушка сняла рюкзак со спины — не-е-ет, она не спит. Вот сейчас присяду к ней, а она что-нибудь выкинет.       Тихо зову её — не улыбается, не щурится, не шевелится — будто ангелочек спит. Я медленно, аккуратно сажусь на колени как можно ближе к ней — вроде, всё в порядке… Наклоняюсь и начинаю гладить по спине свободной рукой — как предусмотрительно она убрала свой кудрявый хвост за плечо.       Через несколько секунд блаженства Лета, едва не всхлипнув, поджимает губы и открывает глаза прямо на меня. Она смотрит на мою руку, полную ягод, облизывается и приподнимается на локтях. Из такой позы не удобно перехватывать у меня клубнику, но и двигаться дальше девушка не собирается — всё смотрит на лакомство и молчит. Учащённое дыхание и румянец легкомысленно выдают волнение коротышки.       Нежный поцелуй — и вот она снова улыбается. Моя ладонь неохотно отрывается от её талии, и я начинаю кормить Лету, по ягодке.       Через несколько чудесных молчаливых минут, утонувших в бесчисленных эмоциях её небесных глаз, мы собираемся для последнего рывка к заветной опушке, и я уже не отпускаю её ручку.       …       На краю луга достаточно места для костра и целой группы отдыхающих, но в этот раз он весь оказывается полностью нашим. Ото всех деревень и сёл он слишком далеко, чтобы кто-то просто так отправлялся сюда гулять, а потому считанное количество людей знает об этом клубничном царстве. Как правило, ягоды собирает старшее поколение, но раз с утра здесь безлюдно, то и к вечеру никого не объявится.       Мы ложимся в тени дерева, плотно обедаем и болтаем обо всём подряд. Потом, радуясь послушанию Виолетты, я учу её быстро и аккуратно собирать клубнику. Она внимательно слушает и запоминает, куда и как надо становиться, чтобы ничего не раздавить и найти как можно больше спелых ягодок, оставляя зелёные и подгнившие.       …       Очень уж радует, что она не жалуется на приставучих мушек. Стоит мне раздеться, чтобы не зажариться под солнцем, и увлечься сбором ягод, как Лета делает то же самое, отойдя от меня, от греха подальше.       — Ты часто в такие палаточные прогулки отправляешься?       — Фух! — выдыхает Лета, разгибая спину. — Пока на работу не устроилась — каждые каникулы в поход ходила. И не по одному разу… Спасибо, Лёш. Давно я палатку не ставила.       …       Постепенно солнце склоняется к западу всё сильнее — становится трудно различить лепестки клубничных ростков среди остальных трав, и мы заканчиваем рабочий день. Урожая много: хватит на пару трёхлитровых банок компота. Но беспокоит не это — беспокоит, что Лета под вечер начинает хмуриться.       …       — Сидишь? — устало бормочет задумчивая Лета, глядя на пламя костерка.       Сижу, но не признаюсь…       Она пытается немного размять шею и плечи, но обречённо вздыхает и тяжело опускается рядом со мной. А ведь буквально только что мы бодро собирали клубнику.       — Не могу я сидеть сложа руки… Посиди так немного, — говорю я, отодвигаясь ей за спину.       Девушка слегка поворачивает ко мне голову, но вновь морщится — довёл, молодец.       — Не против, если я сделаю тебе массаж? — спрашиваю я, кладя руки на плечи.       — Буду благодарна, — бурчит Лета.       — Не унывать! Сейчас разомну тебе шейку и плечи, и всё пройдёт, — говорю я, спуская лямки майки и лифчика. — Спина не болит?       — Вроде нет. С тех пор как села, — тихо отвечает Лета — я не вижу её лица, но готов ручаться за то, что её щёки ярко пылают.       — Если будет больно, говори. Надеюсь, не забыл, как это делается.       Чуть-чуть сжимая мышцы, вожу в разные стороны, пытаясь для начала снять с них болезненное напряжение.       — Сильнее, — выдыхает Лета.       Слушаю и повинуюсь.       — Ещё, — вздрагивает Лета, покрываясь мурашками. — Не филонь.       — Не сдерживайся, расслабься, — говорю я, замечая, как она поджимает губы.       Стоит мне это сказать и надавить чуть ниже шеи, по обе стороны от позвонков, вызвав тихий хруст, как Лета со стоном-вскриком обмякает и расслабленно заваливается прямо на меня.       Она чувствует блаженное и спокойное облегчение. А я вижу, наконец, её всю у себя в руках и застываю в благоговении.       От плеч по телу девушки проходит крупная дрожь и она вновь покрывается мурашками. Лета дышит глубоко и разгорячённо, её грудь высоко вздымается, и руки куда-то тянутся… А этот сводящий с ума аромат кожи…       — Ты как? Прошло? — спрашиваю я последними частичками холодного рассудка.       — Да, — медленно вздыхая отвечает Лета, слегка отмахиваясь и улыбаясь. — Спасибо.       И открывает глаза…       — Бездонные. Колдовские, — говорю я, целуя их.       — Лёша… — шепчет она, подаваясь навстречу — какие же у неё мягкие губы, сколько же ещё поцелуев их ждёт…       Как в первый раз сердце готово выпрыгнуть из груди, тело горит, каждое движение сопровождается дрожью и жаром, и мы вместе делаем пылкий, безрассудный, но долгожданный шаг в бесконечность.       …       Сквозь верхушки редких деревьев к нашей палатке без труда пробивается сильное летнее тепло. Вчерашний вечер вспоминается с непроизвольной улыбкой, как лучшее, что происходило со мной в этой жизни.       — Доброе утро, солнце, — шепчу я, обнимая сокровище и гладя её волшебные волосы.       — Доброе утро, ягодка, — мурчит Лета мне в грудь.       Сказочная встреча открывает перед нами бездонное небо, чистое от грозных сомнений, дремучие леса, манящие новыми тайнами и приключениями… и бескрайние поля, полные счастливого умиротворения и сладости.