я тоже тебя люблю

Нам дали всего десять минут. Своим щенячьим взглядом он смог выпросить только это время. Мало. Слишком мало. Этого недостаточно. Хотя в данной ситуации даже вечности не хватит. Мы не сговаривались. Просто без слов решили быть как можно ближе друг к другу в остатки нашего времени. Россия сидел на моих коленях, прижавшись к моей груди, а я как можно крепче сжимал в объятьях худое тело, уткнувшись носом в его макушку. Он зарылся лицом в мою футболку и тихо бубнил что-то, иногда вздрагивая от приятных мурашек, возникающих из-за моих аккуратных поглаживаний и проходящих волнами удовольствия по всему телу. В тот момент я правда пытался слушать его, но слова попадали в мою голову и сразу же покидали ее, теряя всякий смысл и оставляя после себя только голос. Его голос. Верно. Тогда я совсем не слушал Росса, я запоминал. Старался запомнить его голос, такой красивый и мягкий, даже не смотря на сильные хрипы, которые уже давно мучали его. Впитывал в себя его запах, который я даже описать не могу. Россия пах уютом и спокойствием, чем-то родным и настолько близким, что сразу понимаешь - подобного ты более нигде не найдешь. Запоминал тепло его тела, ощущения от прикосновений, силу, с которой хрупкие руки обнимали мою шею, вкус его поцелуев. Мне было необходимо, чтобы после его ухода хотя бы что-то осталось. Я хотел помнить. Теперь не хочу. Мне уже не нужны воспоминания. Я желаю, чтобы он был рядом. Хочу снова душить в объятиях под недовольное бурчание, перемешанное с крепким русским словцом, снова слушать звонкий смех, снова любоваться сонным личиком и поглаживать шелковые кудри, хочу хотя бы еще один раз почувствовать мягкость его губ. Мы сидели, прижавшись друг к другу, и наслаждались отведённым нам временем. Россия уже как минуту ничего не говорил, тихо сопя в мое плечо, я же погрузился глубоко в мысли, поэтому даже не заметил этого. Из раздумий меня вывел тихий всхлип. Росс, повернувшись и подняв голову, смотрел на часы. Осталось четыре минуты. -Знаешь, Ам, я думал, что когда наступит этот момент, то я не буду грустить и сожалеть о чем-либо, думал, что уже давно смирился. - Он говорил тихо, иногда всхлипывая. Я взял его лицо в свои руки и большими пальцами стирал стекающие по щекам слезы. - Но... Н-но я не смирился. Мы с тобой так много не успели сделать. Так много всего, о чем я сожалею. За что? П-почему я?! Я не хочу уходить! Хочу остаться с тобой! - Из-за подступающей истерики Россия начал срываться на крик. Слезы градом срывались с прищуренных век, а лицо сильно покраснело. -Ш-ш-ш... Тише, малыш. Тебе нужно успокоится. - Я приподнял его личико и стал расцеловывать все, что только мог: лоб, щеки, глаза, виски, нос, губы, подбородок. Пытался оставить легкий поцелуй на каждом миллиметре его бледной кожи. А после опять прижал Росса к себе и стал поглаживать вздрагивающую спину. Честно, в тот момент мне самому хотелось плакать, но тогда России было бы еще тяжелее. Когда до меня дошло, что тело в моих руках расслабилось, и Россия больше не плачет, а лишь шмыгает носом, я поднял взгляд и посмотрел на часы. Время вышло... Из коридора стали доноситься приглушенные шаги, которые постепенно становились все четче. Каждый стук подошвы обуви о пол, даже самый тихий, казался оглушительным, будто колокол, что ударами отчитывает последние секунды до неизбежного конца. И с каждым таким ударом в груди все больше и больше разрасталась вязкая и липкая горечь, которая, поднимаясь по трахее, застряла тяжелым комом в горле. Я начал шумно дышать носом, потому как понимал, что стоит только открыть рот, как все что сейчас тянет на уровне глотки вывалиться наружу оглушительным отчаянным криком и огромным потоком еле сдерживаемых слез. Нужно держать себя в руках. Ради России. Шаги затихли у входа. Блестящая ручка повернулась, и дверь открылась, пропуская внутрь мужчину средних лет в белом халате. Его добрые глаза, обычно излучающие позитив и энергию, дающие надежду, были полны печали и искреннего сожаления. На протяжении полугода, пять дней в неделю, 3 раза в сутки он наведывался в эту палату, осматривал и веселил единственного ее обитателя. Больше не будет. Будь это любой другой день, другие обстоятельства, и тогда бы доктор, по обыкновению, без стука залетел в помещение, и громко хохоча, известил о своем присутствии, которое, кстати, очень трудно было не заметить. По-родительски отчитал бы нас, заметив, как мы опять целуемся, забравшись на больничную койку, а после хитро подмигнул бы, дав понять, что вовсе не против. Я всегда говорил, что он слишком веселый для врача-онколога, на что доктор, посмеявшись, отвечал, мол зачем грустить, ведь ему всегда попадаются невероятно везучие пациенты. Россия везунчиком никогда не был. К палате тихо подбежала молодая медсестра, держа в руках уже заправленную капельницу. Я окинул прибывших отчаянным взглядом, будто зверь, загнанный в угол, которому только и осталось молить о пощаде. В тот момент больше всего на свете хотелось послать все к чертям: эту больницу, ее персонал, всю эту ситуацию, взять Росса на руки, крепко прижать к себе и убежать, как можно быстрее, как можно дальше. Нельзя. Россия и так страдал слишком долго. Непроходящие невыносимые боли, бессонница, постоянная тошнота и отвращение к любой пище, из-за чего последние недели он практически не ел, уже вымотали его до предела. Росс вечно мерзнет, поэтому не снимая закрывает полысевшую голову красной вязанной шапкой, которую он стащил у меня на нашем первом свидании. Под впалыми глазами залегли черные мешки. На сколько бы эгоистичен я не был, я не мог заставлять Россию мучиться еще больше. И поэтому, молча подняв и аккуратно переложив свое сокровище на постель, я укутал его одеялом и сел на рядом стоящий стул, схватив его руку и переплетая наши пальцы. Медсестра подошла к койке и начала свою работу. Своей ладонью я чувствовал, как дрожала рука России во время того, как игла проходила через кожу, попадая в вену. Ему было страшно. Мне тоже. Хотя, казалось бы, чего бояться, если исход уже известен? Девушка проверила работу капельницы, и как только раствор начал поступать в кровь, она тут же, вместе с доктором, скрылась где-то в углах палаты. Росс все дрожал и глядел на меня своими огромными испуганными глазами, крепко сжав мою руку. Он словно надеялся, что сейчас я улыбнусь ему и скажу, что все это просто плохая шутка, что он не умрет, и что сейчас мы вместе пойдем домой, и он, наконец-то, сможет поспать. Но я ничего не мог с этим поделать. Когда-то пафосно говорил ему что способен на все, а в тот момент только и мог, что беспомощно вцепиться в его ладонь и судорожно просить прощения, даже сам не зная за что именно. Спустя минут пятнадцать дрожь прошла, видимо наркоз начал действовать, расслабляя его, а вместе с Россом успокаивался и я. Более или менее успокоившись, я заметил, что тишина немного давит на нас, и потому решил прервать молчание. -Медвежонок, послушай...- Он поднял на меня свой заинтересованный и уже немного сонный взгляд, ожидая продолжения моих слов. - … ты можешь кое-что мне пообещать? -Только если это что-то можно будет сделать за пять минут, при этом не вставая с кровати. - Россия тихо захихикал. Вечно он так, шутит в самый не подходящий для этого момент. Однако я тоже посмеялся. -Не волнуйся, тебе не придется вставать, да и времени будет более чем достаточно. - Я осторожно перехватил его кисть, прижав ее к своей щеке, и поцеловал его ладонь. -О чем же тогда ты хочешь попросить? -Пообещай мне, что мы снова встретимся с тобой в следующей жизни, что снова будем вместе. - Я говорил ласково, улыбаясь, но при этом я был абсолютно серьезен. -Ты же знаешь, что я в это не верю. - Россия говорил со спокойной улыбкой на лице. - Но знаешь, мне нравиться эта идея. Хорошо. Я обещаю, я буду ждать тебя там, в другой жизни. Только и ты пообещай, что торопиться ко мне не будешь. - Он оторвал свою руку от моего лица и протянул мне мизинец. -Обещаю. - Я скрестил его мизинец со своим и пожал его. Затем снова схватил его руку прижимая к себе. -Только в следующий раз нужно будет родиться немного ближе, чем на разных концах планеты. Хотя бы на одном материке. - Сказал Росс, после чего сладко зевнул. -Верно. Желательно ближе к северу, где похолоднее. -Это еще зачем? - Россия уже засыпал, и сил хватило только для того, чтобы немного приподнять брови, не открывая глаз. -Чтобы как можно чаще прижиматься друг к другу, укрывшись одеялом, и согревать друг друга в объятиях. - Я как можно крепче стиснул его ладонь, когда снова почувствовал подступающий к горлу ком. -Было бы здорово. - Россия говорил медленно и еле слышно, почти шепотом. - Америка... Я тебя... Люблю... В тот момент я не смог сдержаться. Почему именно из-за этой фразы я потерял все свое самообладание? Одна за другой стекали слезы, а ком, застрявший в глотке, не позволял не просто говорить, дышать было невозможно. Сделав пару глубоких и прерывистых вдохов, я уже собирался ответить, как почувствовал, что холодные тонкие пальцы уже не сжимают мою руку. Россия уснул. Медсестра подбежала к постели со шприцом в руках, быстро, через катетер, влила содержимое шприца в вену Росса, и так же быстро снова скрылась в глубине палаты. Потом наступила невероятно тяжелая, почти осязаемая, тишина, прерываемая только периодичным писком монитора биения сердца. Я больше не мог сдерживать слезы, и они градом полились из глаз. Мои судорожные всхлипы, казалось, были слышны в каждом углу палаты. Единственное, что мне оставалось, это лить слезы и крепче сжимать расслабленную ладонь, ожидая, когда сердце России остановится. Неприятное протяжное пищание неожиданно пронеслось в тихой палате, после чего быстро смолкло так, как кто-то выключил монитор, я уже не разбирал кто. Хлопок двери, и вот я остался один. Я еще ничего толком не осознал, не понимал, что происходило. Помню, как услышал громкий душераздирающий вопль, будто кто-то лишился всего, что было ему дорого, лишился смысла жизни. Горло раздирало, а голова раскалывалась. Точно. Это я. Это я лишился всего, потерял смысл жизни, потому что он умер. Осознание пришло, вот только до сих пор не верится. Не хочется верить в это. Но это правда. России, моего сокровища, самого дорогого, что когда-либо было в моей жизни, моего любимого больше нет. Он больше не разбудит меня рано утром, больше не поворчит от удушающих объятий, больше не засмеется от моей глупой шутки, больше не прижмется ко мне во сне, больше не обнимет, больше не поцелует. Россия больше не услышит, что я тоже люблю его.