Особый день в году

Дни Рождения у Гэвина часто были… запоминающиеся. Во всех смыслах. Он смутно помнил ранние, детские — время безжалостно пожирало воспоминания, оставляя лишь действительно яркие моменты, скрывая остальное серой пеленой. Седьмой День Рождения был таким моментом — врезавшимся остро в память, сохранившимся через три десятка лет, все также вызывая калейдоскоп эмоций — радость, предвкушение… злость, паника, боль, непонимание и первое выстудившее надолго душу разочарование — да и много ли надо ребенку?.. На семь лет Гэвин получил подарок, оставшийся с ним на всю жизнь: перепаханное лицо — злую красную полосу от брови до середины щеки, пересекающую наискось нос — повезло, что зацепило краем. Острый прут забора, на который его неудачно толкнули в очередной мальчишеской драке, едва не оставил Гэвина без глаза — спасла острая с самого детства реакция и руки, оттормозившие летевшее на штык тело. Испуганная пацанва разбежалась — что свои, что чужие, — а Гэвин побрел домой, размазывая по щекам с кровью слезы и ойкая — соленая влага на открытую рану мешалась дополнительным ингредиентом в коктейль ноющей, тупой боли от рваной раны. Дома его ждал второй подарок, со всей щедростью, под обидные насмешки старшей сестры — подзатыльник и строгий выговор матери. Та с недовольно поджатыми губами обработала порез, заклеила в несколько пластырей и отправила сына в его комнату под домашний арест на неделю — инфекцию не занесло и ладно, будет ему уроком, чтобы не вырос, как его отец, будь этот сбежавший ублюдок проклят… Тянущая двоих в одиночку миссис Рид, оправдываясь заботой о будущем детей, уже больше года не особо вникала в их жизнь, вкладываясь полностью в карьеру, и водить драчливого сына по врачам лишнего времени не было. Повреждение не торопилось рубцеваться, но в итоге все же зажило, оставив в напоминание приковывающий взгляды шрам на носу и не такие заметные на щеке и под бровью, хотя Гэвин точно знал траекторию — по всей длине кожа осталась совершенно нечувствительной. Отзеркаленной тенью лег шрам на сердце — такой же рваный, такой же онемевший… * В семнадцать Гэвин, уже давно подрабатывающий в свободное время и накопивший денег, сбежал из дома и автостопом добрался до Нью-Йорка. Грандиозный подарок самому себе — он ночевал по домам друзей из сети, один раз — в круглосуточной кафешке, когда пообещавший приютить знакомый сорвался в последний момент. Он гулял по Большому Яблоку, тусовался в новых компаниях, заводил знакомства и просто веселился. Самый ценный дар этого авантюрного предприятия — пьянящая радость свободы. Не той, что была у него, ненужного ребенка, за которым приглядывали-то вполглаза, не забывая этим попрекать — а новой, неизведанной, настоящей. Но за все приходилось платить — возвращение обратно закончилось у двери, захлопнувшейся перед носом — тем самым, шрамированным навсегда. Блудного сына домой не ждали. Гэвин растерялся — у него была пара приятелей, готовых пустить переночевать на первое время лишившегося неожиданно крова друга, но знакомое, всплывшее из детства чувство абсолютной ненужности на несколько часов парализовало — и мысли, и эмоции, и даже двигаться было тяжело. Гэвин добрел до ближайшего парка и просидел в нем, пока совсем не замерз. Заживший было шрам на сердце вновь закровоточил — по старым ранам, по всем обидам… В конце концов миссис Рид одумалась: непутевый несовершеннолетний сын, которого соседи то и дело видели шатающимся по району, портил ей репутацию. Благо, и вернуться под крышу родного дома не отказался, хотя она ожидала скандала, только глянул косо — и что за волчонок растет, она его кормит, одевает, а он — никакого уважения… Гэвин урок от жизни крепко запомнил и поставил перед собой твердую цель — к совершеннолетию он должен суметь обеспечить себе жизнь, когда вновь окажется за порогом дома — да и дом ли это теперь?.. …был ли домом когда-то? * Вечер перед окончанием двадцать седьмого Дня Рождения едва не стал и вечером его смерти — а красивая была бы дата на могильном камне. Гэвин нервно рассмеялся и выдохнул длинно облако дыма — руки тряслись до сих пор, все чудилась на них кровь — яркая, алая, горячая… его собственная. Обычный патруль, банальный угон, но все обернулось погоней, закончившейся перестрелкой. Напарник в машине «скорой» — касательное в руку, тоже едва не подставился, у них сегодня действительно вечер чудес. Преступников упаковали прибывшие с подкреплением коллеги, а Гэвин выбросил докуренную сигарету и вновь сжал в руках развороченный бок фляги, касаясь пальцами вогнутых лепестков металла. Гэвин пил не так уж и много, и тем более — не на работе. Но это — подарок, искренний, с необычной подписью — на металлическом боку шутливо выведено «Исключительно для кофе». Это и правда смешно — потому что как раз кофе Гэвин туда с утра, получив флягу, и залил, радуясь, что теперь бодрящий, сохраняющий хоть сколько-то тепло напиток можно таскать с собой. Только вот теперь весь этот кофе на нем — и именно он перепугал его до пары поседевших прядей, окатив теплой волной. Оказавшийся не таким уж тонким стальной бок разворотило выстрелом девятимиллиметрового, выгнув и прикоптив металл. Ребра ныли от удара — синяк на месте попадания появится будь здоров, это точно. Все еще грохотало спугнутое сердце, едва не сбившее от толчка извне ритм. Сама пуля засела внутри фляжки, не смогла пробить второй слой. Фляга — в хлам, но Гэвин знал, что не выкинет ее и через десятилетие. Емкость с ценным напитком лежала в нагрудном кармане, ровно над сердцем. Подарок оказался бесценным. Подарком на двадцать семь оказалась сама жизнь. * Гэвин не очень хороший человек. Он знал, что его считают говнюком — не безосновательно, характер у него не сахар. Знал, что его считают циником — да в кого не ткни из копов, все через один такие, особенно те, кто давно уже перемалывался этими жерновами. Гэвин вспыльчив, остер на язык, злопамятен, он вредный и может быть бесконечно въедливым — отличное качество для детектива, отпугивающее, однако, людей.  Его считали андроидоненавистником — а зря, роботы ему были нейтральны и даже интересны, забавные вещицы, иногда и весьма полезные. А то, что он невзлюбил поначалу Коннора… так потому и невзлюбил — какая из этого черта была машина? Какой робот, где там послушная техника — живой ведь был, наглый, ехидный. Охотник на девиантов… как же, сам иногда эмоционировал так, что вынь диод — и, вот честно, Гэвин бы не отличил… И это нервировало — такой диссонанс, это то, что нервировало людей в каждом девианте — эта бьющая ключом жизнь у того, что не обладало душой. Но, в конце концов, а знали ли сами люди, что такое душа?.. То, что пробуждало негатив, в итоге пробудило и интерес. То, что так отталкивало в бездушной машине, стало невыносимо притягательным, как только в закостеневшем сознании сформировалась, наконец, мысль — разумный, чувствующий, живой. Гэвин не очень хороший человек, никогда не был и вряд ли станет лучше. Гэвин — еще одна жертва «несчастливого детства», один из миллионов и миллиардов, он знает — у него был еще не самый плохой сценарий. Дом, еда, обучение. А то, что не нужен семье — спасибо, что мать не выкинула за порог сразу, вслед за ушедшим отцом, которому второй ребенок тоже был совершенно не нужен. Гэвин — циничный говнюк, слишком эмоциональный и вредный, Гэвин трижды наводил на Коннора пистолет — и однажды все же в него выстрелил. Гэвин, когда с глаз спала пелена инерционного мышления, рассмотревший, наконец, Коннора — настоящего, без собственноручно навешанных на того ярлыков и калечащих истинный характер ограничений алгоритмов Киберлайф — Гэвин не ждал ничего. Он не уверен, что ему нужно извиняться, хотя иногда действительно хотелось, он не знал, как с таким стартом вывести общение хотя бы в нейтральную зону. Гэвин не ждал ничего — просто плюнул на любые тактики, все же извинился и начал с Коннором общаться. Смотреть на него. Любоваться. Влюбляться — проваливаясь по уши, замазываясь по самые брови. Гэвин не ждал, но… Гэвину исполняется тридцать семь. И в тридцать семь ему улыбается Коннор. — С Днем Рождения, Гэвин.