Как пахнет снег?

      Солнечно, тепло, по утру щебечут птицы. На секунду может показаться, что сейчас яркое лето, однако на улице стоит ранний сентябрь. Ветерок мягкий, еще не холодный, он осторожно раскачивает деревья, бережно шелестит листья, которые готовятся желтеть. В такой памятный день солнце прячется за тучами стыдливо, не хочет смотреть. Но лучи иногда выглядывают, будто хотят узнать, что же происходит там, внизу.       Провести казнь было решено в Берлине. Он посчитал, что это было для того, чтобы ещё больше унизить его и его народ. Собравшиеся на площади люди перешёптывались, кто-то молчал, кто-то даже плакал. Все собрались сюда ради одного – увидеть их. Даже дети были, и даже их дети. Малыши стояли в первом ряду и были явно напуганы. Похоже, им не избежать травм и боли на всю жизнь. Почему они так близко? Кто-то умышленно выставил детей так, чтобы они видели и навсегда запомнили, как ужасны и жалки были их родители в последние минуты?       Вскоре преступники, ужасные убийцы, настоящие чудовища показались на улице около Рейхстага. Всё правда было очень похоже на одну большую злую несмешную шутку. Ось закрепили друг с другом кандлами, чтобы никто из них не посмел сбежать. Возглавляла шествие Корэмори, Японская империя, бледная, уставшая. Тело её было в бинтах, которые ей повязали не так давно, всё-таки уродливые шрамы от огня никто не захотел бы видеть даже на таком враге народа. Черные волосы соломой скопились на голове и были не прибраны, большая их часть спадала на глаза женщины, что уже давно не горели огнем. Огонь давно потух. Тонкие руки были сжаты и бессильны. Из глаз текли маленькие слезинки, она бы не хотела, чтобы их кто-то видел.       Посередине шёл сам зачинщик всего этого ужаса – Феликс, Третий Рейх. Сердце его стучало так быстро, хотя с виду он казался оплотом спокойствия. Он знал свою ошибку, но был горд собой до последнего и не скрывал этого, хотя внутри всё горело страхом. И он бы никогда не сдался сам, ни за что, ни одному из них: ни напыщенному петуху Британии с его сынишкой, который любил вечно лезть в чужие дела, ни бывшей женушке британца – Франции, которая теперь выставляла победительницей себя, ни тем более СССР.. Немец представил себя, стоящего на коленях и просящего прощения, аж тошно стало. Вот и остаётся единственный вариант – казнь. Нацист и рад был бы висеть на верёвке, а может быть пустить пулю в висок, да вот незадача – не успел.       Последним шёл Лоуренс, Королевство Италия, запуганный до чёртиков. Видимо, решение о казни повергло его в шок, наверное, надеялся, что останется жить, но судьба не стала к нему снисходительна. Нечего было отдаваться врагам и прислуживать им. Если биться, то до конца. Именно из-за этого итальянец был в истерике. Он точно не хотел умирать и не голосил на весь город только потому что дочь смотрела на него пустым взглядом и, кажется, была на грани истерики. Его самоуверенность погубила его. Погубила его семью.       Следом за Осью вышли мужчины в форме и страны-союзники. Они тихо что-то обсудили и Великобритания, в обычной надменной манере, начал:       – В этот день к смертной казни приговариваются: Королевство Италия, – названный напуганными глазами начал оглядываться на людей и остановился на рыдающей дочери, – Третий Рейх, – немец же, в отличие от друга и союзника, поднял голову вверх и улыбнулся, глядя на людей, пока его привязывали к столбу, – и Японская империя. – у последней задолжали руки и она что-то невнятно пробормотала.       Напоследок Феликс оглядывает победителей. Не ищет помощи и милосердия в свою сторону, просто наблюдает, пока есть возможность. Видит, как англичанин и американец что-то тихо обсуждают, у последнего застыла улыбка на губах. Быстро переводит взгляд на единственную женщину в этой компании и подмигивает ей, вызывая возмущенный вздох от неё. Смотрит краем глаза на СССР. Тот тихо курит трубку и никак не обращает внимания на происходящее; коммунист и стоит дальше всех, будто бы он ни к чему и не причастен, хотя его вклад просто огромен.       Солдаты выстраиваются, союзники Рейха пытаются освободиться, немец замечает их агонию краем глаза. Сам же не чувствует ничего. Страх смерти страшнее самой смерти. Ни он первый, ни он последний. Изменить ничего невозможно, Рейх давно принял неизбежное. Единственный выход – смирение. Солдаты прицеливаются. Нацист улыбается, душа перестала ныть, тревога спала.

Время остановилось.

Три.

…

Два.

…

Один.

      Слышатся хлопки. Пули попадают прямо меж рёбер, боль быстро проходит по всему телу. Ариец в последний раз смотрит на своих детей, откашливается темно-алой кровью и его глаза медленно закрываются.

…

      Феликс открывает глаза с огромной тяжестью. Тело ватное, все ломит и голова отказывается работать. Мысли путаются, будто покрыты пеленой. Вроде жив. Но больно и плохо так, что лучше бы расстреляли. И пока глаза пытаются сфокусироваться, немец старается понять где он и почему остался жив от пули в сердце – промахнуться никто точно не мог.       Аккуратная комнатка, прибранная, новсе же немного пыльная от захламленности. На стене тикают часы, беглый взгляд замечает старый шкаф, небольшой стол, которому, похоже, не хватает места.Рядом с двуспальной кроватью, на которой продолжает лежать Феликс, стоит деревянная тумбочка. Только сейчас пареньзамечает календарь около часов. Он такой маленький, его совсем не видно, а тело так сильно болит, даже на локти трудно подняться, чего уж там встать и посмотреть на дату. За дверью слышатся голоса вместе с копошением. Немец успел прикрыть глаза, чтобы притвориться спящим. В эту же секунду, в комнату зашел мужчина и, приулыбнувшись, произнес:       – Филя, доброе утро, пора вставать. – Нацист, мягко говоря, удивился. Голос знакомый, но голова раскалывается и понять кто это, что он здесь забыл и главное - откуда он знает Феликса, попросту невозможно.       – М? – Парень делает вид, что только что проснулся и подавляет в себе крик, лишь немного приоткрывая рот. Перед ним тепло и со смущением улыбается сам Виктор Александрович, Советский Союз. Кто-кто?! Какого…?!       – Ты проснулся? – какой-то глупый вопрос от Виктора. Очень глупый. – Я на работу, задерживаюсь, как обычно. Завтрак на столе. Люблю тебя.       Мужчина коротко поцеловал немца в щеку и вышел из комнаты. А ариец остался в ступоре и от шока прикоснулся к обеим щекам, к которым отлила кровь от волнения. Что он себе позволяет? Признается в любви? Целует? Мерзость. Какой же бред…Может это наказание после смерти? Почему Феликс оказался именно здесь? Или это просто какое-то видение, предсмертная попытка мозга избежать неизвестности? Нужно срочно посмотреть на дату.       Входная дверь хлопнула, оповещая об уходе коммуниста. Парень же не обратил на это внимания и попытался подняться. Естественно, он упал вместе с одеялом, создав неплохой грохот,и громко выругался на немецком. Передвигаться было очень тяжело и больно, тело не слушалось, предательски немело и обессиливало от каждого движения. Немец думал, что упадёт ещё несколько раз по мере попыток подняться.       Однако, календарь перед лицом исправил положение. Хотя,правильнее будет сказать, испортил. На нем была странная дата: "21 июня 1955 года". Что это вообще значит? У немца потемнело в глазах. Всё казалось непонятным сном, настоящим кошмаром, бреднями сумасшедшего, которым вообще не находилось объяснения. Феликс невольно задрожал, обхватывая себя руками. Его разум наполняла паника, топила мысли в ужасе и вопросах без ответа, что находило в сердце все более тревожный отклик каждое последующее мгновение.На дворе пятьдесят пятый, он находится в квартире своего бывшего друга, заклятого врага, в его спальне. Его заклятый друг его поцеловал, сказал, что любит и оставил одного. Какого черта тут происходит?! Что это за глупые шутки?! Он, что, попал в свой личный ад? После смерти человека ждет ВОТ ЭТО?!       В голове немца пронеслась одна-единственная мысль: «Лучше бы я действительно умер».       Он вспомнил про завтрак лишь через несколько мгновений, когда паника немного отпустила его. Не то чтобы он был голоден, но все-таки решил начать исследование места, в котором очутился. А оно, по всей видимости, было достаточно большим, даже похоже на неплохих размеров дом. за окном виднелся хвойный лес, а не городские улочки, значит, точно дом. Выйдя из спальни, всё ещё в одеяле (а также в очень милой ночной рубашке, видимо Виктор покупал), Феликс наткнулся на одну из старших дочерей Союза, Инну, Украинскую ССР. Он помнил ее смутно, наверное, видел во время обстрелов её тонкое, худое тело. Она всегда защищала своих родных, несла кого-то на руках, закрывая собой. Губы были бледные, она вся выглядела осунувшейся, молчаливой и тихой. Несколько веснушек на лице и русая коса прибавляли ей живости, несмотря на весь остальной вид.       Девушка окинула Феликса взглядом и улыбнулась.       – Доброго ранку, – она чуть склонила голову, хотя с какой целью это было сделано, Феликс не совсем понял, – чего шумишь? Опять кошмары замучили?       Немец неоднозначно покачал головой, на что Инна улыбнулась мягче, будто пытаясь приободрить. Ариец был рад, что кошмары, похоже, обычное дело и утренний шум не вызвал излишних вопросов.       – Не пугай так, ладно? Знаешь же, что мы волнуемся. – Проговорила она, – Лёшка поехал со всей гурьбой в детский сад, поэтому вернется нескоро. Оля, Шамик и Алтыша уехали в магазин, так что это тоже надолго.       Феликс вздохнул, кивая и делая понимающий вид, хотя не то чтобы он понял всей информации. Кажется, дома сейчас был только он и второй ребёнок Виктора. Это очень хорошо. Чем меньше людей его видят в данный момент, тем лучше. Девушка вывела его из этих быстрых размышлений своим голосом:       – Покушай и я бы хотела попросить тебя помочь с уборкой. – Начала она, как Феликс её перебил и вызвал недовольство на лице:       – Ты уже это сделала. – Девчушка на это вздохнула, кивнула, а после удалилась в свою комнату. Мужчина вздохнул, спешно говоря ей вслед, – Помогу, конечно.       – Дякую! – мягко ответила собеседница, принимаясь чем-то шуршать.       Феликса всё больше обдавало паникой. Есть же хотелось всё меньше, особенно, после того, как в нос ударил запах жареной колбасы вперемешку с кофе. Потрясающе. Желудок после такого комбо из запахов сразу же скрутило. Кухонька была не совсем маленькой, но и не совсем большой, со старой газовой плиткой и дряхленьким холодильником, большинство скоропортящихся продуктов хранилось в авоське за окном, хотя в такую жару оно вряд ли доживет до вечера. Даже чайник пришлось кипятить на плите. Феликс наскоро приоткрыл форточку, чтобы избавиться от отвратительного запаха. Пришлось покопаться по тумбочкам и искать что-то похожее на чай. В итоге парень нашел какой-то кофе, причем в банке, которая предназначалась для чего-то другого. В кружке вместе с водой это стало бурдой, которую на вкус пробовать было действительно опасно.       Он просидел на кухне не более десяти минут, пытаясь всё еще переварить всё происходящее, желудок скрутило окончательно, но немец не позволил себе проронить слезу. Как бы не было страшно, Феликс решил, что не время впадать в панику, по крайней мере, пока.       Перед тем как вручить арийцу тряпку и ведро с водой, девушка поинтересовалась чем мужчина так гремел на кухне, пришлось сослаться на сонное состояние. Инна, кажется, его пожалела и сказала, что все основное она сделает сама, Феликсу поручили протереть сервиз. Ну, подумаешь пару чашечек протереть. Он ещё никогда так не ошибался. Огромный шкаф с различными бокалами, блюдцами и креманками ждал его. И зачем столько стекла, если им никто не пользуется? Посуда простаивает и покрывается пылью, а Феликсу убирай. Кажется, он вытирал уже десятый бокал, как вдруг к нему обратились на родном языке спокойным, немного тихим голосом:       – Отец? Всё в порядке?       От неожиданности Феликс выронил бокал, и тот разлетелся на осколки с характерным звонким звуком. Немец нервно поднял глаза и встретился с очками в большой круглой оправе.

Неужели..

      Его Артур, светлый, любимый сын! Лучик солнца в этой страшной и темной неизвестности! Хоть кто-то, кто его поймёт! Мальчик вздрогнул от шума, но поспешил осторожно присесть на корточки и коснуться руки отца.       – Ох, прости меня! Я не хотел напугать тебя. Ты не поранился? Нервничаешь перед приездом Герти? – он говорил также ровно и непринужденно, как и всегда. Да, его мальчик всегда был таким, уступчивым, размеренным и добрым ребенком. Кажется, в немецкую семью он бы не вписался никак. Рейх окидывает его взглядом и не может поверить, что его мальчик вырос в такого красивого молодого человека.       – Герти? Она приезжает? Когда? – Феликс непонимающе взглянул сыну в глаза. Парень посмотрел на отца в ответ.       – Завтра. – Мальчик вновь опустил взгляд на руки, ведь отец не дал ему ответа на первый вопрос - Точно все хорошо? Ты так взволнован..       – Арти, ты уже вернулся? Что случилось? – Инна ворвалась в зал, оглядывая обоих немцев. На её голове была повязана косынка, какая ответственная девушка, – Вы чего в стекле расселись?! А ну убирайте! – Артур было потянулся за осколками, как девушка остановила его, – Да не руками же! Пойдём, сейчас совок тебе хоть дам!       Инна хватанула сына Феликса под руку, и они удалились. Старший немец судорожно выдохнул. Что происходит? Руки свело судорогой. Его ребенок тут, уже не маленький, уже такой взрослый и даже счастливый. Это всё ещё выглядит, как кошмар и Феликс просто скоро проснётся. Он смотрел на осколки, будто бы этот бокал что-то для него значил.       Вскоре, Инна вернулась одна, осторожно убрала все осколки, и посмотрела на немца.       – Кажется, сегодня не твой день. Отдохни, – девушка мягко его обняла, а после продолжила наводить порядок в доме. Что ж, раз дали отдохнуть, то нужно воспользоваться данным шансом.       Феликс вернулся в спальню, с которой всё и началось. Снова оглядел календарь, кровать, что осталась не заправленной, и увалился на неё, накрывшись одеялом с головой, будто это могло как-то помочь, спрятать, придать иллюзию безопасности.       – Проснись! Проснись! Проснись! – тихо шептал Рейх, глубоко выдыхая и закрыв лицо руками. Отчаяние всё-таки настигло его, как бы он не пытался бороться с ним. Кто бы не решил устроить ему эту шутку, этот урод поплатится. Парень свернулся калачиком, обнимая себя за колени.       В дверь осторожно постучали, и ему пришлось подняться с кровати, хотя этого весьма не хотелось. От паники начало снова мутить.       – Отец, это я. Можно войду? Я принес тебе воды. – Все же сына в комнату пустить стоит.       – Конечно, заходи. – Феликс переходил на немецкий машинально, будто только так и мог говорить с сыном.       Артур зашёл осторожно, действительно держа в одной руке стакан, а другой прикрывая за собой дверь. Он внимательно смотрел под ноги, ведь ковер собрался от возни Феликса на полу утром. Мальчик выглядел все таким же невозмутимым, хотя отцу прекрасно видно, что тот немного обеспокоен. Арти подошел неспеша и присел на край кровати, в которой уже успел усесться родитель, кутаясь в одеяло. Сын попытался мягко ему улыбнуться.       – Держи.. – Ребенок протянул стакан. – Я волнуюсь за тебя.       Феликс промолчал, сжимая стакан в руках. В голову полезли неприятные мысли: мог ли сын что-то подсыпать? Нет. Родной ребёнок никогда бы не поступил так со своим родителем, правда же?.. Всё же рисковать он не стал, поставил на тумбочку.       – Не стоит. Я ведь в порядке, – Рейх выдавил из себя улыбку, глядя на Артура. Тот выглядел еще взволнованнее чем до этого. Видимо улыбка получилась слишком неправдоподобной.       – В последний раз ты говорил так, когда дядя Витя забирал меня, а ты был.. – парень кашлянул, видимо решив не поднимать эту тему. Мужчина изогнул бровь, явно не понимая о чем вообще сказал его ребенок. Видимо это было не столь важно, чтобы придавать этому значение.       – Арти, милый, я понимаю твою заботу, и очень ценю её, но сейчас мне бы хотелось остаться одному, – тихо проговорил немец, желая как можно быстрее спрятаться в одеяле или уже под кроватью.       – Да, конечно. Обнимемся? – и заключил отца в крепкие объятия. На секунду стало даже как-то спокойно. Но только на секунду, потому что сразу же стало ещё хуже. А после Артур оставил отца одного.       Стакан с водой остался нетронутым, Феликс снова укрылся в одеяло с головой и сам не заметил, как задремал.       Вскоре домой начали возвращаться дети, Феликса разбудил их топот и разговоры, поэтому он принял самое серьезное решение в своей жизни - выбрался из спальни. Дети спокойно, некоторые даже радостно, поздоровались с немцем, кроме старшего сына Союза - Алексея. Тот недоверчиво оглядел “родителя”, фыркнул и прошел в свою комнату, хлопнув дверью. Был он какой-то излишне угрюмый, темные брови хмурились, что делало взгляд совсем неприветливым. По спине прошел холодок от нехорошего предчувствия.       – Опять не в духе что ли? - пробубнила рядом Инна, подходя поближе к Феликсу, – Поможешь с продуктами? В одни руки нести тяжело.       Пока Феликс криво нарезал овощи и фрукты, домой вернулся глава семейства вместе с младшими ребятишками.       – Мы дома! – радостно проговорил Виктор, устало потирая лоб. После помог разуться малышам и отправил их мыть руки, сам же поспешил на кухню. – Ого, ты сегодня за повара?       Рука, в которой Феликс держал нож, невольно задрожала. Может рискнуть? Просто прыгнуть на него с ножом и всё закончится, в сердце попасть, конечно, будет сложновато, учитывая то, как сильно дрожат руки, но от ножевых высокий шанс умереть! Парочка ударов и всё завершится, кошмара больше не будет. Немец нервно улыбнулся, уже выбирая момент для атаки, но оказался перехвачен коммунистом и заперт в его объятиях.       – Чего молчишь? – тихо шепнул мужчина на ухо, а Феликс задрожал, пытаясь незаметно вырваться.       – Неудачный день.. А так.. Нормально.. – сухо проговорил немец, про себя горько усмехаясь. Всё абсолютно нормально.       Пока Виктор обнимает его со спины, ничего не выйдет. План, который выглядел еще десять секунд назад просто идеальным спасением для арийца, полностью провалился. Положение усугубило то, что за столом уже начали собираться дети. Всё, последняя попытка на спасение была упущена из-за глупой растерянности Феликса. Пути назад нет.       Внутри он кричал, разрывал своё сердце голыми руками, а по черепу будто била колотушка. Это не сон, это точно не сон. Это ублюдочная реальность. Жив. Жив. Жив. Нет, хватит. Его затошнило и снова закружилась голова, такого страха он еще точно не испытывал. Но сейчас нельзя поддаваться эмоциям, это должен быть обычный семейный ужин, Феликсу нельзя выдать себя истерикой на пустом месте. Семейный ужин. В чужой семье.       На удивление, ели дети тихо, одного отцовского взгляда, который говорил “никакой болтовни за столом” хватало, чтобы устроить настоящий покой. Младшие уплетали еду охотно, старшие с меньшим энтузиазмом, особенно Алексей – он ковырялся в овощах вилкой, порой вздыхая. Не то, чтобы он был привередлив в еде, после войны что угодно съешь, просто, похоже, настроения не было даже просто поесть. Парень ушел с кухни первым, даже не став ничего говорить.       После ужина Феликсу повезло успеть спрятаться в спальне до того, как его заставили убираться не кухне. Становилось тихо, пока Виктор расспрашивал всех детей о том, как они провели день и оценил уборку сервиза (про разбитый бокал ему не сказали – все равно не заметил), время начало подбираться к десяти часам. Шорох поднялся в детских комнатах, кто-то из малышни отчаянно не хотел ложиться в кровать, потому коммунист, в купе со старшими дочерьми, пытался их угомонить. Под весь этот шум Феликс добрался до ванной, паника паникой, а чистить зубы перед сном в любых условиях надо. Испытанием стало только найти свою зубную щетку.       После всех испытаний, которые Тройка пережил в ванне, он вновь устроился на подушке, которая уже стала такой родной. Через стену он слышал смех и крики детей, а также говор Союза. Однако вскоре всё затихло. Что же это за воспитание такое.       В спальню вошел Виктор. Он быстрыми движениями переоделся в пижаму, а после устроился рядом с немцем и выдохнул. «Утомился, бедняжка», – иронично хихикнул про себя Тройка. Ох, он бы ему всё высказал! Начиная от утреннего поцелуя и заканчивая вечерними объятиями! Виктор повернулся к парню, чуть приобняв его за талию.       – Филь? Ты выглядел напуганным и уставшим за ужином. Уверен, что всё в порядке? – Феликса перекосило. Еще только от этого тюфяка заботы не хватало! Надоели!       – Виктор, умоляю, хотя бы ты не мучай меня. Я сказал, что всё нормально - значит всё нормально! – на слова немца Союз добродушно улыбнулся. – Чего прилип ко мне?       – Змейка моя любимая. – на лбу Тройки остался невесомый поцелуй. Брр.. что за ужас! Фу, какая гадость ужасная.       Когда наконец Виктор заснул, Феликс наконец позволил себе выплеснуть всё накопившееся. Под тихое тиканье часов Рейх просто… расплакался. Правда совсем-совсем тихо. В горле стоял ком, а слёзы просто текли по щекам сами по себе. Он сдался. Голова закружилась, в лёгкие не шёл воздух. Да, Феликс, кажется задыхался и давился слезами, не совсем понимая, что происходит вокруг. Часы продолжали тикать, разрывая перепонки и отбивая «тик-так» прямо в сердце. Пустота и животный страх заполнил мысли.       Он прикрыл лицо руками, стирая с глаз слезы. Взглянул в окно, на него нежно светила полная луна. Только она видела, как Рейх снова дал слабину и начал ломаться, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная морем на песок. Вот кажется теперь можно паниковать по-настоящему. Его голова упала на подушку достаточно громко для того, чтобы это услышал лежащий рядом. Виктор поворочался, а Феликсу пришлось сглотнуть и замереть.       К черту истерики, он за этот день так вымотался, что лучше уже и правда попробовать вздремнуть. Как там русские говорили? Утро вечера мудренее? Надо опробовать данную поговорку на себе.