День цветущих камелий

      Все это случилось слишком быстро. Только что Бакуго отражал удары Мидории и уклонялся от Ииды, как вдруг будто споткнулся, и инерция заставляет его тело двигаться вперед, пока он не ударяется о стену. Конечно, тренировка тут же прекратилась, все бросились к Бакуго, а тот перевернулся на бок, и его вырвало цветами. Вот и все.       Больше он в сознание не приходил.       Айзава запретил студентам приближаться к Кацуки, вызвал Исцеляющую Девочку, директора и других учителей. Бакуго срочно доставили в медпункт, и буквально через двадцать минут уже вывезли с мигалками на скорой. По слухам - сразу в реанимацию. Потом эту информацию подтвердил и учитель Айзава, собрав всех студентов 1-А класса в аудитории.       - Пока ничего нельзя сказать точно. После занятий я поеду в больницу, чтобы проведать Бакуго. И, нет, Мидория, вместе со мной нельзя, - отрезал он, заметив вскинувшегося было Изуку, - всем продолжать занятия согласно расписанию. Когда я вернусь, я соберу вас в гостиной общежития, и расскажу обо всем подробно. Прошу пока думать об учебе. Мидория, - тот поднял глаза, - на тебе лица нет. Успокойся. Он под присмотром врачей и он точно жив. Ты все понял?       Бледный как полотно Изуку медленно кивнул, и Урарака, обернувшись, с жалостью посмотрела на него.       Занятия прошли, но 1-А класс едва мог сосредоточиться на том, что говорили учителя. У каждого было неясное, тревожное ощущение опасности, нависшей над всеми, словно грозовая туча. С Бакуго определенно произошло нечто страшное.       Как учитель и обещал - он собрал всех в гостиной вечером. Убедившись, что все ученики пришли, Шота Айзава сел в кресло и сложил пальцы в замок. Выглядел он довольно уставшим и раздраженным.       - Буду краток. Вы все недавно слышали про эпидемию ханахаки. Для вас проводили специальное занятие, на котором подробно рассказывали историю этой болезни, ее механизм и последствия. Вы все отлично понимаете, как выглядит главный симптом этого заболевания. Сегодня его диагностировали у Бакуго. На данный момент врачи ввели его в искусственную кому, чтобы приостановить развитие болезни, так что он в реанимации, без сознания.       Девчонки ахнули. Мидория побелел до синевы.       - Учитель! - Иида вскинул руку, - вопрос!       - Слушаю.       - Насколько все серьезно?       - Учитель, - тут же подскочил Киришима, - когда можно будет его навестить?       - Ханахаки же не заразна? - уточнил Каминари, и тут же полез в интернет.       - Ему что-нибудь нужно? – тоже поднял руку Тодороки.       - Бакуго-сан поправится? - спросила Яойорозу.       Изуку молча сжимал зубы, но его глаза буквально горели на бледном лице. «Учитель, что мне сделать?» – вот, что говорило все его существо, - «какие горы свернуть, каких драконов убить? Я на все пойду, лишь бы Каччан поправился, и вы знаете это».       Айзава тяжело вздохнул и полыхнул глазами. Студенты тут же стихли.       - Вопросы задавать по одному. Я, в отличие от вас, целый день без отдыха, - проворчал он, и тут же обмяк в кресле, - Иида. Все серьезно. Киришима. Навещать его пока нельзя. Каминари. Ханахаки заразна, но только до момента появления цветов. Потом зараженный уже не опасен. Тодороки. Нет, ему ничего не нужно, все необходимое есть в больнице, остальное привезут его родители. Яойорозу.       Все напряглись. Мидория сжал кулаки.       - О, нашел! - внезапно закричал Каминари, - он поправится, если его любовь будет взаимной!       Все обернулись к нему, и Денки, чуть смутившись, опустил телефон. Киоко отвесила ему звонкий подзатыльник. Айзава снова вздохнул.       - Ай! Чего ты бьешься? - зашипел Каминари, схватившись за голову, - учитель, да я же прав?!       - Чем вы только слушаете на уроках... - пробормотал Сотриголова, - нет. Взаимная любовь не излечивает ханахаки. Болезнь смертельна, едва начали проявляться симптомы. Взаимная любовь устраняет проявления болезни - цветы. Но если нет взаимности, или она исчезает - все начинается снова.       Мидория всхлипнул, опуская голову, и Урарака осторожно положила ладонь ему на руку.       - Как же так, блин! - заорал Киришима, сжимая кулаки, - почему так несправедливо?! Это неправильно! Так нельзя!       - А... у меня вопрос, - Яойорозу поднял руку, - учитель, выходит, Бакуго-сан был не взаимно влюблен в кого-то? Исходя из этого...       Момо обвела взглядом лица повернувшихся к ней одноклассников.       - А кто-нибудь в курсе, в кого Бакуго-сан влюбился?       В гостиной повисла тишина.       - Черт! - воскликнул Киришима, ударяя кулаком по подлокотнику, - черт!       - Я не знаю! - ответил Иида, взмахивая рукой, - я даже был не в курсе, что Бакуго кого-то любит!       - Я тоже не знал! - быстро сказал Каминари, поднимая ладони вверх, - Серо, а ты?       - Неа, - тот покачал головой, - по-моему, больше всех о Бакуго знает Мидория.       Если раньше на Изуку не было лица – сейчас, казалось, он и вовсе стал тенью.       - Деку... - пролепетала Очако, испуганная его состоянием.       - Я... тоже не знал, - сипло ответил Мидория. Внезапно, он зажал обеими руками рот, и Яойорозу едва успела создать пластиковый пакет. Изуку вырвало прямо в него, и одноклассники в панике подскочили со своих мест.       - Все в порядке, в порядке! - закричали Момо и Урарака, сидящие к нему ближе всех, - его просто тошнит! Там нет цветов!       - Так, - Айзава встал с кресла, и, подойдя к тяжело дышавшему Мидории, прижал ладонь к его лбу, - у тебя температура. Думаю, ты переволновался. Сейчас живо в медпункт, а потом спать. Остальные – тоже, по кроватям. Завтра вы освобождаетесь от занятий и все едете на медосмотр. Подъем в шесть утра, в семь чтобы все были готовы. Ясно?       - Учитель... - пробормотал Изуку. Айзава прижал ладонь к его щеке.       - Успокойся, - приказал он, и его голос звучал глухо и тяжело, - все самое страшное уже случилось. Теперь надо думать о двух вещах - как не допустить, чтобы заболели вы, и как помочь ему. Будем действовать последовательно. Врачи дают Бакуго минимум еще пару месяцев. Этого хватит, чтобы предпринять какие-то действия. А сейчас, - он кинул тяжелый взгляд на остальных студентов, - спать.       ***       Утром в больницу все ехали в мрачном молчании. Глаза у Мидории были красные и уставшие, непривычно мрачный Киришима без отрыва смотрел в окно. Мина спала у него на плече.       После осмотров и сдачи анализов, врач попросил подождать в специальной комнате. Когда 1-А класс устроился на маленьких диванчиках и стульях, к ним пришли две медсестры в защитных костюмах, и принесли упакованные в пластик сэндвичи и разные напитки в картонных коробочках. Последним в комнату зашел учитель Айзава.       - Поскольку я близко контактировал с вами, меня так же осматривали, - сообщил он в ответ на недоуменные взгляды, и взял с подноса последний оставшийся завтрак, - ваши анализы будут проверяться в первую очередь. Результаты будут известны через несколько часов.       Он, стоя у стены, поел, после чего подошел к Мидории и потрогал его лоб.       - Учитель, я в порядке... - пробормотал тот, потирая кулаком глаза, - я просто плохо спал сегодня.       - Мы все не очень хорошо спали, - вздохнула Урарака, прижавшаяся головой к его плечу, - я тоже долго не могла уснуть. Столько мыслей...       Она почесала глаза и зевнула.       - И за себя же совсем не страшно. Но страшно за всех остальных, и за Бакуго тоже, - она посмотрела на Сотриголову, - у вас так же, учитель?       - У всех так, Урарака-сан, - ответил ей Тодороки.       - Сейчас у нас много свободного времени, - произнес Айзава, - поэтому, я хочу воспользоваться им. Включайте головы и начинайте думать. Я, как ваш учитель, в курсе ваших отношений между собой поверхностно. Вы же общаетесь очень тесно, и знаете друг о друге больше. В кого может быть влюблен Бакуго?       - Ну, только не Бакуго, - ответил Киришима, - в смысле... учитель, вы ж его знаете. Он крутой и мужественный мужик, но я не могу представить, чтобы он влюбился в какую-то девчонку!       - "Мужественный мужик", - хихикнул Каминари, - простите, это нервное. Киришима хочет сказать – вы же все видели Бакуго. Он такой вечно: «Гррр! Я тебя прибью! Сдохни!». Девчонки от него шарахались! Он же такие рожи жуткие все время корчит.       - Точно, - кивнул Серо.       - Бакуго всегда говорил только о тренировках, учебе и геройском будущем, - закончил Каминари и пожал плечами, - я, вообще, считал, что он не умеет любить.       Он посмотрел в окно, за которым кружился снег.       - Но, кто бы мог подумать...       - Учитель, вопрос! - Иида поднял руку.       - Спрашивай.       - Я помню лекцию о ханахаки. Болезнь появляется от неразделенной любви. Чем больше человек любит, тем сильнее проявления болезни. В конце концов, она убивает зараженного. Но стадия поражения легких и сердца является финальной, до этого проходит от одного месяца до одного года. Выходит, Бакуго был влюблен давно и очень сильно, раз болезнь проявилась?       Мидория издал тонкий, пронзительный звук, похожий на всхлип. Урарака покрепче прижалась к нему, робко заглядывая в лицо.       - Иида-кун, это было жестоко, - протянула Цую, прикасаясь пальцем к губам.       Айзава вздохнул.       - Это так. Правда, в случае Бакуго, его легкие не пострадали. Цветы попали в дыхательные пути из-за особенностей самого цветка. В данный момент они растут во рту и на коже, все внутренние органы пока в порядке и работают нормально. Он потерял сознание от легкого удушья и последующего ушиба, так объяснили врачи.       - Погодите! - Киришима вскинул руку, - Мидория! Бакуго вообще когда-нибудь влюблялся?       Деку покачал головой, вытирая лицо.       - В младшей школе, конечно, нет, ведь мы были детьми. В средней школе мы общались, но не так тесно, как в детстве, - пробормотал он, - но, думаю, что тоже нет. Каччан... он не ставит чувства на первый план. По нему не скажешь, но он всегда рассуждает очень трезво. Пока есть какие-то другие цели, влюбленность для него на втором или даже третьем плане. Не потому, что он жестокий или эгоист. Он, просто... как бы сказать... Каччан рационален, и всегда знает, чего хочет. Он очень хотел стать героем, и учеба в академии, тренировки, все случившиеся события, были для него важнее всего на свете. Я думаю... я хочу сказать, что наверняка, он очень бережно относился к своей любви. Но просто не мог позволить себе увлечься кем-то, когда на кону его мечта. Да и не в его характере с кем-то делиться своими чувствами… вы это и так знаете.       - Это... так круто... - пробормотал Киришима, кулаком вытирая слезы, - блин... я хочу во что бы то ни стало помочь Бакуго!       - Так… - проговорила Джиро, - у нас есть кандидаты?       Все повернулись к Мидории.       - А? - растерялся тот, - я... вы...       Он густо покраснел.       - Я... давно знаю Каччана и если бы это был я... я бы понял...       - Да нет! - испугалась Джиро, - я просто подумала, ты можешь догадываться! Это не то... прости!       Она тоже покраснела и начала стучать штекерами наушников друг о друга.       Мидория потер подбородок. Его бледность чуть-чуть спала, и на скулах появились розоватые пятна.       - Ну... - ответил он, глядя вверх, - будь это средняя школа, болезнь бы давно проявилась. Значит, это школа старшая. Мы общаемся между собой, с 1-Б классом, и еще несколькими людьми. Моя мама и мама Каччана подруги, значит, если бы у Каччана появилась какая-то симпатия вне школы, даже если бы это была просто подруга, Бакуго-сан рассказала бы моей маме, и я бы знал тоже. Каччан мог бы скрывать это от родителей, но это уже маловероятно, он бы таким не занимался... 90%, что тот, в кого он влюблен - ученик ЮЭЙ. Еще 80% - что, это ученик нашего класса.       Одноклассники переглянулись.       - В последнее время мы живем вместе, - добавила Мина, - это увеличивает шансы в пользу нашего класса. Итак, это могу быть я, Яомомо, Хагакуре, Цую, Урарака и Джиро. Ваши предположения?       - Ты с ним дружишь, - сказал Серо, щелкая пальцами.       - Когда Бакуго похитили, Яомомо помогала его спасти! - воскликнул Каминари.       - Джиро играла с ним в одной группе на музыкальном фестивале, - добавил Иида.       - Урарака-сан сражалась с ним во время спортивного фестиваля, - проговорил Тодороки.       - Я почти не имела к нему отношения, - пожала плечами Асуи.       - И я! - добавила Хагакуре, - выходит, нас отметаем? Как гора с плеч!       - Нет, - прервал их Изуку, потирая подбородок, - нет, тут все неправильно. Нельзя так рассуждать, это приведет нас в тупик. Со всеми девочками Каччан вел себя одинаково. Его болезнь - это ключ. Учитель, как считаете?       - Я считаю, что ты прав, - ответил Айзава, внимательно слушающий их. Мидория кивнул и вскочил на ноги.       - Что мы знаем о ханахаки? - спросил он. Одноклассники переглянулись.       - Это... ну... болезнь, - начал было Киришима, но Изуку покачал головой, и тот замолчал.       - Она заметная.       - Я поняла! - Момо вскинула руку, - главная проблема больных ханахаки - они боятся, что об их любви кто-то узнает, и потому скрывают свою болезнь до тех пор, пока не поражаются внутренние органы!       Изуку кивнул.       - Выходит, что первыми о болезни узнают родственники. Но Каччан живет в общежитии, следовательно, на место родственников становимся мы. Значит, любовь стала особенно сильной совсем недавно. Я вчера читал о ханахаки – первые симптомы начинают проявляться через две недели-месяц после осознания больного своей любви. Возьмем среднее – три недели. До этого Каччан еще должен был испытывать к человеку симпатию, влюбленность, которая потом и превратилась в любовь. Пускай это заняло еще месяца три-четыре. Мы с вами познакомились в апреле. Сейчас начало февраля. То есть, можно сказать, после летнего лагеря.       - Что было после летнего лагеря? - спросила Урарака, - Камино, верно?       - Камино! - начал загибать пальцы Иида, - экзамен на лицензию, ваша стажировка и фестиваль! Значит, уже после инцидента в Камино Бакуго начал влюбляться в кого-то! Возможно, это человек, который как-то связан с теми событиями!       - А цветы? - перебила Мина, - говорят, что цветы тоже имеют значение! Вроде, они в цвет волос или глаз того, в кого больной влюблен! Какие были цветы, кто-нибудь помнит?       - Камелии, - ответил Айзава, - красные.       Одноклассники переглянулись. Некоторые из них посмотрели на Киришиму и Тодороки.       - Не спешите делать выводы. Цвет лепестков ни о чем не говорит. То, что он повторяет цвет волос или глаз – миф. Как и сами цветы, как правило, не несут никакого смысла. Максимум, что они могут означать – это ассоциации с образом возлюбленного, но не больше. Для этого нужно вспоминать множество жизненных событий, и потерять, таким образом, драгоценное время, - жестко отрезал учитель.       - Камелии… какие-то недобрые цветы, - проговорила Цую, - Мидория, а ты что скажешь?       - Камелии, цветы самураев, - пробормотал тот, - Каччан и эти цветы должны быть как-то связаны. Мне нужно подумать... немного...       Он уперся локтями в колени, и, глядя вперед, что-то быстро забормотал.       - Все, Мидория потерян, - прокомментировал Каминари и вздохнул, - учитель, скажите, вот если мы сообразим, в кого влюблен Бакуго, что дальше?       - Дальше - главная проблема ханахаки, - ответил тот, - как и говорила Яойорозу. Бакуго спасет только взаимность, но если мы опоздаем – человек, в которого он влюблен, просто не успеет влюбиться в ответ, и Бакуго умрет.       - Тогда, давайте думать! - Денки вскочил и взмахнул кулаком, - не только Мидория! Давайте думать все! Давайте спасем Бакуго!       - Да! - хором закричали остальные, тоже вскакивая со своих мест.       - Заткнитесь и сядьте, - приказал Айзава вполголоса, и прикусил нижнюю губу, чтобы спрятать слабую улыбку.       ***       Результаты анализов у всех были отрицательные. Студентов передали под наблюдение школьной медсестры, разрешив посещать занятия в обычном режиме. Постепенно жизнь вернулась на круги своя, неизменным было только всеобщее настроение. Класс был серьезно подавлен, несмотря на воодушевление, возникшее еще в больнице.       Бакуго все еще держали в коме из-за ухудшения состояния – семена обнаружили в легких и печени.       Мидория стал похож на приведение. Он мало спал, плохо ел, тренировался, как проклятый, и очень много думал. Урарака, Иида и Тодороки таскали его с собой повсюду, стараясь поддержать морально, но Деку, казалось, совсем растворился где-то в своих мыслях.       Айзава сразу обозначил – если одноклассники все-таки выяснят, в кого Бакуго был влюблен, то подпустит к нему только после предъявления веских доказательств. Без этого Сотриголова не позволит приближаться к больному, ослабенному человеку. К тому же, хоть и доказано, что ханахаки передается только в своей скрытой стадии, рисковать остальными студентами не было желания.       Было очевидно, что поиски затянутся, ведь Бакуго - худший претендент на звание влюбленного человека. Его дружеские привязанности угадывались с трудом, а тут – романтичные.       Спустя две недели, в выходной день, бледно-зеленого Изуку за руку из комнаты в гостиную вытащил Киришима.       - Посиди на солнышке! - гаркнул он, усаживая Мидорию на стул перед большим окном. Солнце уже садилось, однако его прохладные зимние лучи все еще озаряли комнату, - Урарака, плед! Яомомо, приготовишь для него чай? А ты - хочешь с Бакуго рядом лечь? Нам одного пока в реанимации хватает!       - Киришима-сан прав, - поддержал Тодороки, - тебе нужно немного отдохнуть. Подремли, если будет возможность.       - Мы все волнуемся о Бакуго, но это не повод гробить себя! - закричала Мина, - ты посмотри, Иида и Очако так за тебя переживают! И все остальные тоже!       У Мидории задрожали губы и все резко замолчали.       - Мидория-сан, ваш чай... ох, - Яойорозу, заметив его слезы, остановилась с кружкой в руке, и покраснела. Изуку кивнул, вытирая пледом лицо.       - Простите, - пробормотал он, - я, просто... я, вот о чем до сих пор думаю, и не могу перестать. Что, если это... я?       Все переглянулись.       - Что – ты? - переспросил Тодороки, подходя поближе.       - Ты – тот, в кого влюблен Бакуго? - ахнула Урарака, - ты так думаешь, Деку?       Мидория кивнул. Он взял кружку из рук Яойорозу, и прижался к ее плечу, когда она ободряюще обняла его.       - Спасибо... да. Эта мысль не опускает меня. Все, на самом деле, просто... Каччан же простой, - он шмыгнул носом, глядя в чай. Момо отошла, с тревогой переглянувшись с Шото, - Киришима-кун, ты понимаешь, о чем я. Все строят гипотезы, спасибо, что уже столько времени не оставляете попыток разобраться и помочь Каччану, но я в глубине души отлично знаю, что все бессмысленно. Каччан не выделял никого, поэтому мы и стоим на месте. Вот о чем я думаю. Всего несколько человек было, к которым его отношение изменилось после Камино. И я не могу перестать думать, что это на самом деле все из-за меня.       - Деку! - Урарака налетела на него и крепко обняла. Мидория всхлипнул ей в плечо.       - Почему ты молчал, когда мы вчера это обсуждали? Эти рассуждения многое меняют, - Иида тоже подошел поближе, - я никогда не думал о Бакуго с такой стороны, но я очень плохо его знаю. Но, если отбросить уверенность в том, что он был влюблен только в девочку, то...       - Поясните! - громко попросила Мина.       - А я знаю! Это чувство! - воскликнул Киришима, - Бакуго, должно быть, сдерживался, чтобы никак не выдать себя! Как это мужественно! Вот о чем говорит Мидория!       - Деку... - пробормотала Очако, заглядывая ему в лицо, - это не обязательно ты. Кто угодно из участвовавших в спасении. И кто угодно из тех, кто пытался не дать Лиге Злодеев похитить Бакуго.       - Нет, - Мидория мокрыми и красными глазами обвел лица одноклассников, - не кто угодно. Дай, пожалуйста.       Он передал Урараке кружку, и, встав, прошелся по комнате.       - Уверен, что я бы заметил, если бы знал, куда смотреть. Наверняка, Каччан дорожит этим человеком, принимает его мнение и прислушивается к его словам. Каччан смягчается с ним, в своей манере, ничего лишнего, но разница на фоне остальных заметна. Он по-своему заботится об этом человеке и позволяет заботится о себе. Он позволяет быть рядом с собой... защищать себя... Каччан... он не позволил этого мне.       Все посмотрели на Киришиму и тот попятился.       - Чего? Это я... это выхожу я, да? - жалобно спросил он, переводя взгляд с одного друга на другого, - я причина того, что Бакуго умирает?       Изуку покачал головой.       - Вот о чем я думал последние дни, - раздраженно сказал он, - и даже это слишком обтекаемо. Слишком много людей можно подогнать под это описание! У меня нет доказательств, про которые говорил учитель. Да, из нас всех больше всего подходишь ты, но этого все равно мало!       - Постойте! - Урарака поставила чай на стол, и тронула рукав Мины, привлекая внимание, - давайте... Деку! Давайте зайдем с другой стороны! Камелии, так? Красные камелии! Айзава-сенсей сказал, что у больных вид цветов и их цвет ассоциируется с возлюбленным! Это хоть и косвенный знак, но более точный! Мина, помнишь, Цую говорила, что это плохие цветы? Почему?       - Ну, как же? - удивилась Ашидо, - есть же старое поверье – самурай, прикоснувшийся к цветку камелии, будет обезглавлен.       - О, я знаю про него! - воскликнул Киришима.       - Их и на кладбище приносят, - добавил Иида.       - Значение камелий другое, - произнес Тодороки, привлекая внимание остальных, - в древности их считали цветами самураев. Считалось, что красная камелия символизирует достойную смерть. Потом уже появилось поверье про обезглавливание. У цветка камелии много значений. Стойкость. Душевная чистота. Благородство. Печаль. Красота, которой невозможно противостоять.       - Так похоже на Бакуго, - всхлипнул Киришима, - только он может так пламенно любить!...       Он осекся, и они с Мидорией встретились взглядами. На их лицах появилось одинаковое выражение – ужас, смешанный с осознанием.       - Что? Что? - Урарака схватила Изуку за плечо, - Деку, что?       - Вы поняли?! - хором воскликнули Мина и Иида.       Яойорозу ахнула.       - И я, кажется, поняла!... - пробормотала она, поворачиваясь к Шото, - Тодороки-сан, а вы?...       Тот покачал головой.       - Ханакотоба! – горячо заговорила Момо, - помните, где-то месяц назад, когда похолодало, у нас было урок японской культуры, и учитель Полночь предложила провести маленький фестиваль цветов! Мы изучали ханакотоба и его значение в японской культуре, помните, как мы приносили на урок цветы, и рассказывали об их значении, о легендах, поверьях, и связанных с ними праздниках! Помните, каждый из нас выбрал свой вид цветов и принес их! Мы выступали перед остальными и учителем, а потом делали из цветов украшения! Бакуго-сан принес кактус, все смеялись, а потом оказалось, что его западное значение – «материнская любовь», и Полночь-сенсей первый раз его похвалила!       - Да, а Токоями припер ликорисы. Полночь еле уговорила его отнести их на кладбище, - прошептала Мина, - я тоже поняла, кажется.       Изуку высвободился из рук Урараки, и подошел к Тодороки.       - Это был ты. Ты принес с собой красные камелии, - проговорил он, и боль исказила его лицо, - было холодно, утро, первый урок. Ты стоял у доски, держа камелии в руках. Их лепестки были красные, как кровь. Ты рассказывал про их значение, любовь, и то, что они могут выжить даже при холоде. Но, при этом такие хрупкие - теряют сразу весь венчик, а не по одному лепестку. Ты говорил очень интересно, и я чувствовал настоящий холод, когда ты говорил про зиму. Полночь-сенсей поставила тебе высшую оценку за рассказ и использование причуды для создания атмосферы. Я не видел, какое было лицо у Каччана... но я думаю, в тот день все и произошло.       Впервые одноклассники видели Шото испуганным.       - Это ты, - по щекам Изуку потекли крупные слезы, - Каччан влюблен в тебя.       - Камелии - еще не доказательства! - воскликнул Иида, - этого может быть недостаточно! Учитель Айзава не согласится с нами!       Тодороки обнял одной рукой себя за живот, а другую прижал к правой стороне лица. Урарака обняла Мидорию, утыкаясь лицом в его плечо.       - Этого мало! - упрямо повторил Иида, поворачиваясь то к одному однокласснику, то к другому, - Тодороки, скажи что-нибудь!...       - Я убиваю Бакуго? - прошептал тот, сжимая собственную челку в кулаке, и все замолчали, - Бакуго умирает из-за меня? Камелии... это все моя вина?...       - Нет! - Яойорозу подбежала к нему, нечаянно смахнув на пол чашку с чаем. Она, плача, крепко обняла качнувшегося Шото, - это все неправильно! Тодороки-сан, тут нет вашей вины! Бакуго-сан просто заболел этой ужасной болезнью! Ведь, вы же не сделали ничего плохого!       Тодороки, едва замечая ее, убрал руку и поднял голову.       - Мидория... - пробормотал он, его брови изломала боль, - Мидория, прости, я...       Он задохнулся, когда Деку, решительно сжав зубы, обнял его с другой стороны.       - Прости...       - Тише, Тодороки-кун, - проговорил Изуку, - не вини себя, прошу. Не надо.       - Мы должны рассказать учителю Айзаве, - просительно сказала Очако, - Иида, давай хотя бы попытаемся.       Мина и Киришима решительно кивнули. Староста поправил очки.       - Что ж, - ответил он, - попробуем. Хуже все равно не будет.       ***       - У этого цветка грустная история. Грустная и страшная. Европейцы называют его каменным цветком за его безупречность и внешнюю ненатуральность. За это их называют бездушными цветами, цветами холодных и равнодушных людей, не умеющих любить. Но это все ложь. Камелия цветет в самый сильный снег – это стойкая любовь. Ее цвет алый, розовый или белый – цвета сильной, нежной, чистой любви. Камелия – цветок тех, кто любит, не жалея себя.       Стало слишком темно, чтобы читать, и Тодороки закрыл книжку. Посмотрел на чужое неподвижное и бледное лицо. Даже будучи в коме, Бакуго хмурил брови. Он сильно похудел, выглядел изможденным и слабым. Страшно было смотреть на него такого, помня, каким он был.       В боксе пахло чистотой и сухостью, хотя воздух тут в меру увлажнялся. За окном подкрадывались сумерки, отчего в палате быстро потемнело, но Шото не спешил включать свет. Он знал, что за толстым стеклом стоят их друзья, которых не впускают пока к больному, и отчего-то не хотел, чтобы они их видели.       Темнота давала интимность. Темнота укутывала их в свое покрывало и прятала от чужих глаз.       За окном жгутами свивалась вьюга и закручивались узлами снежные ленты. Зима нахлынула как цунами, Шото, теплый только с левой стороны, отчаянно мерз.       Впрочем, не только от внешнего холода. Ему было холодно везде.       Бакуго очень и очень повезло. Обычно людей тошнит цветами, когда им уже почти не помочь, но у Кацуки было таким самое первое проявление болезни - иными словами, это был самый первый приступ. И кома, в которой он был уже месяц, вправду уберегла Бакуго, ведь пока велись поиски, тот не испытывал эмоций, и цветы прорастали очень слабо.       Но вот нашелся Шото, который проводил все свободное время у чужой кровати, и было решено постепенно выводить Бакуго из комы. Потому что излечить может только взаимность.       Потому что в душе у Тодороки снежная буря. Он не знает, как ему быть.       Он вообще не помнил, когда последний раз испытывал к кому-то сильные эмоции. Мама не в счет.       Все чувства, казалось, давным-давно заморожены его причудой и спрятаны где-то очень далеко. Желание победить, злость, гнев –пожалуйста, сколько угодно, это все простое и понятное. Но привязанность к кому-то? Любовь?       Какое страшное слово.       Бакуго сипло кашлянул. Из его ладони пробился крошечный росток, кровь потекла на белую ткань. Шото смотрел, как распускается красный цветок.       Это так жутко, когда из живого человека растут цветы, но почему это так...       Пронзительно, как ледяное солнце зимним утром?       Как холодное голубое стекло, покрытое изморозью.       Как, чей-то взгляд – глубокий, внимательный. Как можно кого-то поразить настолько – внешностью, словами, поступками – что, у него из тела начнут расти цветы?       Как влюбляются настолько сильно?       Это же не цветы. Ханахаки – это, когда любовь рвется из тела, потому что ей не хватает места под кожей. Она прорастает вот так – и, не случайно родился миф про схожесть цвета лепестков и волос того, в кого влюбились. Потому что это всего лишь ассоциации. На самом деле, каждый цветок - как желание слиться воедино. Как желание быть ближе, ближе, как только возможно.       Но когда нет взаимности - от такой сильной любви умирают. Это не цветы разрывают легкие и сердце. Это человек сам не может больше существовать от силы такой любви. Человеческое тело так слабо.       Шото бережно взял чужую прохладную ладонь, задевая пальцами росток. Он прижался лбом к тыльной стороне ладони Бакуго и задрожал, беззвучно плача. Эмоции переполняли и его тоже.       Ханахаки - это не наказание. Ханахаки - это ответственность. Чужая жизнь, чужие чувства. Это такая честь - когда тебя так любят. От этого становится страшно и торжественно, а еще - почему-то невероятно счастливо.       Бакуго не умрет. И дело даже не во взаимности - дело в понимании. В осознании силы чужой любви. Это, как держать в ладонях хрупкий цветок - так же держать чужую жизнь. И Шото - не герой, а простой человек, восхищенный и пораженный - он все осознает. Он сохранит.       - Я понял, - пробормотал он, и книга, которую он читал Бакуго, упала с его колен, - прости меня, Бакуго, я должен был догадаться обо всем раньше. Но сейчас я все понял. Я принимаю твой дар. Я сохраню твою любовь. Я не уничтожу ни одного цветка. Я всегда буду рядом с тобой. Я буду бережно относиться к твоей любви. И я сделаю все, чтобы ответить тебе.       Красный цветок мягко сорвался со стебелька и упал на белые складки одеяла.       «- Тише! - громко сказала Полночь, - класс! Токоями-кун, большое спасибо за ответ... но эти цветы, вправду, все же надо будет унести обратно.       - Я купил их!       - В таком случае, отнеси их на кладбище. Уверена, мертвые будут рады подношению.       - Я хотел украсить свою комнату.       Одноклассники переглянулись. Токоями забавно надулся. Полночь звякнула наручниками.       - Если твоя комната будет на кладбище, то я не против! А пока, пожалуйста, не смущай других студентов!       - Простите за доставленные неудобства! - Токоями низко поклонился и уселся за свою парту. Одноклассники переглянулись. Бакуго, перед которым на парте стоял кактус, фыркнул и отвернулся.       - Тодороки-кун, теперь ты, - вызвала Полночь. Шото поднялся со своего места и встал перед всем классом.       - Лучше наденьте шарфы, - попросил он, и, дождавшись, когда одноклассники выполнят его просьбу, взял в руки охапку цветов. Их красные головки легли ему на согнутый локоть. Шото держал цветы, точно ребенка. По классу пополз холод.       - Это камелии, - негромко начал Тодороки, - они цветут с февраля по март. Они не боятся холода, а когда увядают, опадает весь цветок сразу, а не лепестки. Я держу красные, но бывают еще розовые и белые. Во многих культурах это цветы любви, но почему-то, их история всегда печальна. Любовь, несчастье, смерть... в жизни все это переплетается, и в этих цветах тоже. Когда-то они считались символами самураев, и их благородной смерти. Белые камелии символизируют безупречность, а розовые - сдержанную красоту. Красные камелии – красота, от которой можно умереть.       Девчонки, хихикая, дышали на руки. Шото рассказывал про храмы и старые кладбища, про императоров и их цветочные сады, про былые времена, когда умереть за господина считалось честью. Он рассказывал про праздники и про фонарики, которыми украшали храмы, про ковер из осыпавшихся венчиков, про покрытые снегом красные цветы и про острые вершины гор. Изморозь ползла по его лицу, по оконным стеклам, завиваясь в причудливые рисунки. Его рыжие волосы с левой стороны гармонировали с цветами в руках.       Бакуго смотрел на него и не чувствовал холода. Он слушал этот спокойный, негромкий голос, и все истории обличались в картинки, становясь похожими на фильм. Такое чувство, что Тодороки прожил все эти эпохи, сражался за господина, правил целой страной, исправно служил богам, и каждую зиму и весну выходил в сад, чтобы дышать морозным воздухом рядом с кустарниками, усыпанными крупными красными цветами, припорошенными снегом.       Он был сам, как камелия. Безупречная, острая, нежная красота. Холод, когда спирает дыхание. Обжигающий, стыдливый жар.       Синева утреннего зимнего неба и серость его холодного вечернего облика поселились в чужих глазах. В Шото столкнулись две противоположности одной поры года, и он, словно прекрасный цветок, гордый и яркий, стоял перед всем классом. Бакуго смотрел на него и не мог отвести взгляда.       Бакуго чувствовал, как восхищение и любовь охватывают его.       Тодороки закончил историю, и по классу прокатилась волна теплого воздуха, и Полночь поставила ему высшую оценку, и все сняли шарфы. А Бакуго все сидел, не сводя застывшего взгляда с того места, где стоял Шото. Он не испугался этого чувства и не разозлился из-за него. Оно зрело уже давно, еще с летнего лагеря, стоило только узнать Тодороки поближе. Но такая любовь – такая по своей силе - возникла впервые. В горле встал какой-то комок. Что-то очень горячее сжало сердце, будто в большой ладони.       К доске вышла Яойорозу с веточкой персикового дерева, и стала рассказывать про эти мелкие, нежные, розовые цветы. Но Бакуго ее не слушал. Мысленно он был все еще в том моменте, когда в окно бил холодный ветер, по стеклам ползла изморозь, а Тодороки рассказывал старые легенды, держа в руках камелии. Мысленно он хотел остаться там как можно дольше.       Любовь внутри него закружилась вьюгой. Любовь внутри - такая сильная, обжигающая и ледяная - не могла скрываться долго. Бакуго собирался немного пережить этот пожар, а потом как-нибудь успокоить его, потушить.       Но он не успел.»       ***       - Бакуго-сан! - медсестра Накамура-сан приветливо улыбнулась ему, ставя на столик маленькую чашечку с таблетками, - как ваше самочувствие?       - Нормально, - буркнул Кацуки, проглатывая таблетки и запивая их водой. Горло еще немного саднило, но врач на последнем осмотре заявил, что: «Динамика, в целом, положительная, в начале следующей недели вы уже сможете вернуться в школу». Накамура-сан прошлась по палате, смахнула пыль, положила стопочку чистой одежды на тумбочку, открыла жалюзи. Бакуго поморщился от ослепившего его солнца.       - На улице замечательная погода, - сказала Накамура-сан, глядя в окно. На вид этой невысокой, черноволосой, черноглазой девушке было не больше двадцати пяти лет. Что-то в ее внешности напоминало Яойорозу Момо, и наверное поэтому Бакуго ощущал к ней большее расположение, чем к другим медсестрам. Накамура-сан опекала Бакуго прямо как старшая сестра, своей доброжелательностью и заботой нейтрализуя проявления дурного характера Кацуки, - Бакуго-сан, вы видите?       - Вижу, - проворчал Кацуки, мельком глянув в окно. Подходил к концу свежий, светлый день. Небо пока еще было ярким и синим, в быстрых белых облаках, на крышах домов серебрился выпавший снег.       - Не хотите ли пройтись? - спросила Накамура-сан.       - А че, можно?       - Конечно! Доктор вам не сказал? Вы же будущий герой, вы и так очень долго провели в кровати! Сейчас вам надо понемногу разминать мышцы, чтобы возвращать их в форму, а лучше прогулки на свежем воздухе для этого и придумать нельзя!       Вообще-то Бакуго еще и проходил реабилитацию, чтобы восстановиться, так что прогулки имели пользу скорее для его настроения, чем для мышц. Вслух он сказал:       - Я хочу пойти один.       - Ох, нет, Бакуго-сан, нельзя! – воскликнула медсестра, - простите, но это распоряжение доктора! На улице скользко из-за снега, а вы еще слабы! Поэтому все прогулки только в сопровождении родных или медперсонала!       Бакуго цыкнул и отвернулся. Естественно, его бесило, что придется идти под ручку с медсестрой, как какому-нибудь старику, но на улицу и вправду хотелось. Здешние порядки были очень строгими, а доктор – лохматый и мрачноватый мужик, чем-то похожий на смесь учителя Айзавы и Хитоши Шинсо, очень доступно объяснил, что любой выпендреж Кацуки будет вредить его телу и замедлять его выздоровление, поэтому если тот хочет скорее вернуться в академию, ему надо заткнуться и делать то, что говорят. Бакуго поскрипел зубами, но спорить не стал – эти люди, в конце концов, спасали его жизнь и делали все, чтобы он поправился.       - Ладно, - прорычал Кацуки, откидывая одеяло.       - Бакуго-сан, - Накамура-сан ласково тронула его плечо, - здесь нет ничего унизительного. Я вижу, как вы стараетесь, чтобы скорее поправиться. Я бы не хотела, чтобы досадная случайность свела все усилия на нет.       - Угу.       - Мне помочь вам одеться?       - Не надо! - рявкнул Бакуго, слегка краснея, - я и сам в состоянии это сделать! Просто... подождите.       Накамура-сан кивнула и с улыбкой вышла из палаты.       Последствиями ханахаки стали слабость, проблемы с дыханием, учащенное сердцебиение. Из-за месяца, проведенного в кровати, Бакуго тяжеловато было ходить. Порой при увеличивающейся нагрузке он начинал задыхаться. Но врач говорил, что все это пройдет со временем - легкие почти не пострадали, сердце тоже. Мелкие порезы от прорастающих цветов уже зажили. Ханахаки вообще больше не проявлялась - сгинула без следа, будто и не было. От этого у Бакуго тоже слегка сжималось в груди.       Накамура-сан, в теплой одежде поверх медицинской формы, уже ждала его. На Бакуго была больничная фланелевая пижама и хаори. Медсестра завязала ему накинутый на плечи шарф. Они спустились на первый этаж, и Бакуго почти нос к носу столкнулся с Тодороки - тот собирался зайти в лифт.       Шото чуть похудел и вытянулся на пару сантиметров. При виде Бакуго он покраснел и слегка ссутулился. Внутри Кацуки что-то сжалось, болезненно и сладко.       Он злился на Двумордого, и он ужасно скучал, ведь не видел его с того момента, как очнулся. От этой встречи стало одновременно радостно, страшно и весело. Хотя виноватая рожа, которую скорчил Двумордый, тут же взбесила.       - Бакуго-сан... я не вовремя? - пробормотал Тодороки и поклонился медсестре.       - Накамура-сан, это мой одноклассник, - сказал Бакуго, глядя на разноцветную макушку. Почему-то на ум пришла ассоциация с карпами. Как бы еще и ими блевать не начать, - вы же говорили, что я могу гулять с близкими или с медперсоналом? Я хотел бы пройтись с ним, если вы не против.       - Нет, я не против! Общение с друзьями помогает выздоровлению! - тепло улыбнулась Накамура-сан, - уважаемый одноклассник, Бакуго-сан ходит самостоятельно, но он немного слаб, поэтому не идите быстро, и поддерживайте его, если увидите, что он начнет падать. Не гуляйте больше получаса!       - Спасибо, - Бакуго опустил голову и Накамура-сан улыбнулась ему. Тодороки неловко ждал, не зная, как ему быть. Бакуго обошел его и двинулся к выходу. Шото шел за его левым плечом, должно быть, бдительно ожидая момента, когда Бакуго начнет падать.       Если бы Кацуки мог одновременно говорить и двигаться, он бы высказался, но дыхания пока хватало только на что-то одно, так что он предпочитал ходьбу.       За дверями больницы горло обожгло холодом, поднявшийся ветер бросил в лицо горсть крупных снежинок, и Бакуго сделал несколько глубоких вдохов, чувствуя, какой свежий и сладкий воздух. Ему захотелось плакать от этого чувства свободы после месяца в четырех стенах.       Снег покрывал дорожки маленького парка около больницы, и их не успели еще очистить. Было немного скользко, солнце уже начинали скрывать серые тучки, намекая на новый снегопад. Бакуго шел слишком медленно, но спешить ему было некуда. Тодороки, видя, что он не собирается падать, пошел справа. Бакуго почувствовал легкое тепло, исходящее от него, и усмехнулся. Заботится.       - Как твое самочувствие? - спросил Шото.       - Жить буду.       Тодороки прикусил нижнюю губу. Он порозовел от холода, все еще выглядел виноватым и смущенным. Бакуго это одновременно раздражало и радовало. В животе почему-то все зудело от странного чувства счастья.       - Ты не приходил после того, как я очнулся, - проговорил он.       - Да. В академии начались очень интенсивные тренировки, а к тебе не пускали, потому что ты был слишком слаб. Врачи боялись, что мое появление может сделать хуже. Ханахаки отступила, эффект надо было закреплять. Вчера учитель Айзава сообщил мне, что ты уже достаточно окреп, и доктора разрешают мне тебя навестить. Ребята передавали тебе большой привет. Все очень ждут, когда ты вернешься. Много чего произошло. Все очень продвинулись в тренировках, кое-кто выработал просто потрясающие приемы. Такими темпами, тебе придется нагонять нас…       - Нагоню, - ответил Бакуго, - не так уж и много пропустил. К тому же, вы в большинстве своем слабаки, я все равно легко буду лучшим среди вас. Пусть остальные об этом даже не парятся. Меня так просто не взять.       Шото прерывисто вздохнул.       - Как видишь, - продолжил Бакуго, видя, что он молчит. Ну что ж, кто-то из них должен начать, потому что им, определенно, нужно поговорить, - я излечился от ханахаки. Даже операции не делали. Само прошло, - он склонил набок голову, - ты же знаешь, как излечиваются от ханахаки, Двумордый? Либо делают операцию и вырезают все эту траву к хренам, либо больному везет на взаимность. Что же было в моем случае?       Тодороки молчал, отвернувшись. Кацуки нахмурился. Они остановились, встав друг напротив друга.       - Двумордый, - с угрозой в голосе прорычал Бакуго, - то, что я еще не в форме, не значит, что я тебе башку не подпалю. Чтобы ты знал, я в бешенстве. Не надо считать меня тупым, ясно, придурок? Я отлично знаю, на что эти ебанутые способны. Особенно сраный Деку. Так вот, уясни. Если он, Круглолицая, этот припизженый очкарик, кто угодно, вынудил тебя таскаться ко мне сюда, или не дай Боже как-то на тебя давил, я от них мокрого места не оставлю, когда вернусь. То, что я чувствую к тебе - это наше с тобой ебанное дело. Никого больше это не касается, хоть разорви меня на части. Ты никому ни в чем не обязан, а мне взаимность из-под палки нахуй не упала. И взаимность из жалости тоже. Только не корчи такую рожу, я представляю, какой Деку устроил театр, пока меня не было. Не смей винить себя, ясно? – он щелкнул Тодороки по лбу и тот поднял растерянный взгляд, - я сам отвечаю за свои поступки. Кто полезет не в свое дело - тот отгребет, так им всем и передай, как вернешься. А сейчас я хочу разобраться с тобой. Я излечился от ханахаки. Врачи нихера не говорят, кроме того, что мне ответили взаимностью. «Безоперационное излечение». Но я не помню у нас большой любви месяц назад. Объяснись.       На лбу у Тодороки краснело небольшое пятнышко – след от щелбана.       - Прости, - сказал он, не сводя с Бакуго глаз, - Мидория и остальные догадались, в кого ты влюбился. Я был в ужасе, когда понял, что ты умираешь из-за меня. Ханахаки – страшное заболевание, мучаются оба – только, если в твоем случае боль физическая, то в моем – боль душевная. Ведь я единственный, кто может помочь, но при этом нельзя взять и заставить себя влюбиться. Ребята никак не давили на меня и ничего от меня не требовали. Я приезжал к тебе каждый день, потому что сам этого хотел. Думал, что рядом с тобой я смогу разбудить в себе какие-то чувства. Но не получилось.       Он с досадой прикусил нижнюю губу. Бакуго поднял брови.       - Но вот однажды, - продолжил Тодороки, - я приехал к тебе после занятий вместе с ребятами. Их не впускали к тебе, но разрешали постоять в коридоре, смотреть через стекло. Ты еще был в коме. Я читал тебе про камелии. А потом… потом увидел, что один росток распускается прямо из твоей кожи. Это было страшно и красиво одновременно. В тот момент кроме ужаса я ощутил еще восхищение, тобой и твоим чувством. Что-то во мне перевернулось. А на следующий день мне сказали, что твоя болезнь прошла.       - А теперь слушай, - Кацуки грубовато схватил его за плечи, - врач сказал, что ханахаки никогда не проходит до конца. Семена и ростки остаются внутри человека. На всю жизнь. Но, в моем случае, она исчезла совсем. Врач говорил, что беседовал с тобой, но что все равно не понял причины. Соображаешь, Двумордый? Соображаешь, Шото? - он слегка встряхнул Тодороки, - я знаю, что нахер тебе не сдался. Что произошло?       Тодороки ответил не сразу. Тепло перестало исходить от него, и снежинки, опускающиеся на рыжие волосы, больше не таяли. Теперь они стояли очень близко, Бакуго смотрел на густые тени от ресниц на чужих щеках, и ощущал распирающее чувство восторга.       Шото запрокинул голову, и его дыхание свернулось на холоде паром. Его сильные руки обняли Кацуки за пояс.       - Ханахаки – это и есть любовь, - ответил Тодороки и посмотрел Бакуго в глаза, - таким ты видишь меня. Такой она есть в тебе. Это честь – когда тебя так любят. Я даже испугался поначалу. Но мне очень захотелось принять ее, эту твою любовь, как принимают награду. Не знаю, чем я мог ее заслужить, но я решил, что мне и не нужно об этом знать. Поэтому, я повторю то, что сказал тебе в тот вечер, пока ты спал. Кацуки Бакуго, прости меня за все твои страдания. Я принимаю твою любовь, целиком и полностью. Я принимаю всю ответственность. Я готов нести эту ношу во имя тебя, потому что... я просто восхищен силой твоих чувств.       Бакуго ощутил, что он дрожит. Его и самого трясло, самообладание таяло, как снежинки от теплого дыхания.       - Ты похож на камелию, - хрипло проговорил он, стряхивая с головы Тодороки снег, отчего тот зажмурился, - ты даже не представляешь, как сильно я сейчас в тебя влюблен.       Более высокий Шото с болезненной решимостью в глазах наклонил голову, и они дотронулись друг до друга холодными губами. За шиворот Бакуго попал снег, но он не смог заставить себя пошевелиться, не хотел. Все внутри тянулось к Тодороки, желало обладать им, держать в ладонях, смотреть без остановки, восхищаться. Бакуго уважал смелых людей. Эта решительная храбрость поражала, и вызывала трепетную нежность.       Теперь ничто не убьет его.       Тодороки прижал его к себе, согревая своим теплом. Бакуго машинально задрал голову, упершись подбородком в его плечо, и увидел, что небо затянуло тучами, и снег валит тяжелыми хлопьями, а они даже этого не заметили, пока целовались и болтали. Наверняка Накамура-сан уже ищет его, ведь полчаса давным-давно прошло.       - Болезнь больше не вернется, - сказал Тодороки, - я сделаю все, чтобы этого не случилось.       - Ясен хрен, - грубовато ответил Кацуки, проводя носом по его щеке. Одуреть, насколько нежная и мягкая кожа, - я даже не сомневался, что ты толкнешь что-то геройское.       - Это не поэтому... не потому, что я герой!       Бакуго хмыкнул, не давая ему отдернуться и начать оправдываться.       - Да поэтому, поэтому. Я знаю, о чем говорю. Я понимаю, как ты рассуждал. Человек человека убивает - человек человека спасает. А теперь заткнись, хватит с меня этого бесполезного трепа. Я долечусь и вернусь в академию. И буду делать все, чтобы ты тоже в меня влюбился.       Шото посмотрел на него. Совсем стемнело, и в парке зажглись фонари. Их свет отражался в глазах Тодороки маленькими точками-огоньками. Бакуго чувствовал, что ухмыляется все сильнее.       Тодороки улыбнулся, и на его ресницах что-то блеснуло.       - Хорошо! - сказал он, обнимая лицо Кацуки теплыми ладонями, - я с радостью отдам тебе всю любовь, какую только смогу.       Его губы все еще были холодными, но глаза походили на зимнее небо, которое Бакуго обожал, поэтому они целовались до боли в легких.       Хорошей боли.       Ведь камелиям теперь суждено цвести только около храмов и в саду их будущего дома.