Ты сверкаешь ярче любого солнца

      Сердце неистово бьётся в горле, пока пальцы судорожно сжимают мягкие простыни. Так холодно.       Кровь. Руки вымазаны в этой липкой субстанции. Скользкие пальцы все норовят съехать с меча и безвольно упасть вниз. Клинок дрожит от биения сердца противника, а ладони намертво вцепились в обнажённое лезвие. Шаг вперёд — и вот сталь ещё глубже прорывает нежное нутро. Кровь струится по мечу, капает на пол. Везде кровь. А напротив — искаженное от боли лицо. Этот человек что-то надрывно говорит, пытается доказать, но до ушей Лань Сичэня долетает лишь единственная фраза: «Я никогда не думал причинить вред тебе!»       Он знает, знает… Знает! Но меч уже торчит из груди. Каждый миллиметр сердца Мэн Яо Лань Сичэнь безжалостно вспорол и оставил того умирать. Это он виноват. Губы что-то шепчут, вокруг столпились люди, везде кровь. Но в мозгу засел один единственный вопрос: «Почему?». У этого вопроса даже нет продолжения. Это простое «почему». Почему.       Шея хрустнула и переломилась как прутик. Один брат убил другого. Ухо мазнули губы, извергающие проклятия. Что не уследил, что просто улыбался, что не пытался помочь. Что убил. Эргэ.       Где-то глубоко в груди сжалось сердце, а потом вновь непрерывно зашлось. В ушах ещё стоял крик, а ноздри чувствовали запах крови. Лань Хуань перевёл взгляд на свои ладони: ногти оставили на них глубокие борозды, едва заметно кровоточащие. У него на руках столько крови.       Рядом сидел Он и медленно расчесывал свои волосы. Красивый гребень раз за разом проходил по голове, распутывая непослушные пряди. Мэн Яо был одет только в белоснежные нижние одежды, которые будто бы светились изнутри в полумраке комнаты. Сичэнь не хотел ничего говорить, лишь, не отрывая взгляд, следил за мерными движениями изящных пальцев, нежными изгибами шеи.       Когда заклинатель закончил свое дело, он повернулся и заметил следящего за ним растрепанного Лань Хуаня. Улыбка озарила его лицо. Так хочется дотронуться. Обвести эти скулы, заправить выпавшую из-за уха прядь, полностью оголить притягательную шею. Сделать все то, что не успел раньше. Пожалуйста.       — Эргэ.       Слышится в темноте его полный нежности и любви голос. Лань Сичэнь не может этого выдержать и зажмуривается. Каждую ночь он борется сам с собой: смотреть или нет. Если посмотрит — утонет в глубине медово-карих глаз, а не взглянет — потеряет образ этого человека навсегда. Как же хочется посмотреть. Хваленая выдержка тут подводит: Сичэнь разлепляет покрасневшие веки. Так страшно. Невыносимо страшно. Страшно вновь увидеть пустую постель, страшно остаться одному в этой промозглой серой комнате. Но в тоже время страшно увидеть. Так страшно вновь до беспамятства влюбиться, только теперь в несуществующий призрак, воспоминание.       Но Мэн Яо все ещё сидит на краю кровати, смиренно сложив руки на коленях. Поймав затравленный взгляд Лань Сичэня, мужчина на секунду замирает, но потом скидывает обувь и лезет к нему на кровать. Сердце Лань Хуаня снова не выдерживает.       Почему все обернулось именно так? Казалось бы, совсем недавно все было хорошо. Совсем недавно они улыбались друг другу, разговаривали. Их беседы могли продолжаться много часов и никто не уставал. Потому что Мэн Яо было слишком мало в его жизни. Так мало. Иногда хотелось оставить орден, все мучительные воспоминания и просто уйти. Уйти туда, где никто не знает, кто такой Лань Хуань. Уйти оттуда, где все так мучительно напоминает о Цзинь Гуанъяо. Об его смехе, очаровательных глазах, яркой киноварной точке, всегда радостно цветущей у него на лбу. Его нежные холодные пальцы, мягкие завязки ушамао прямо под горлом. Их всегда хотелось самолично развязать, провести руками по шее, огладить ключицы. Хотелось снять этот широкий золотой пояс прямиком вместе с верхними одеяниями и оставить только в нижних. Распустить волосы и сидеть в тишине, пропуская лёгкие пряди сквозь пальцы. Обнимать просто так, из-за того что захотелось, и слышать около уха смущенный любимый смех. Невероятно хотелось.       Столько времени прошло. Казалось бы — пора смириться. Но он все ещё каждую ночь приходил к нему. Сначала в кошмаре, с ненавистью и проклятиями на языке. А потом в реальности, нежно успокаивая и расслабляя. Лань Хуань не знает, что мучительнее. И Сичэнь ненавидит все это. Он ненавидит по вечерам засыпать и просыпаться в пустой, будто не жилой комнате. Он ненавидит сны, в которых раз за разом должен видеть злобу в глазах Мэн Яо. Хотя нет. Лучше уж злость. Тогда Лань Хуань не сможет вспомнить его боль и его слезы, его срывающийся на хрипы шёпот, последнюю теплоту всегда холодной ладони. Лучше видеть ненависть в его глазах, а потом ощущать ласковые поглаживания рук. А была ли эта злость на самом деле? Все воспоминания словно в дымке. Хуань просто не хочет вспоминать. Потому что с сердцем Мэн Яо тогда было проткнуто и его сердце. Последний вздох был и его последним вздохом.       Цзэу-цзюнь знает, что ничего не изменить, но от этого не легче. Почему-то хочется верить. Так наивно и глупо, но не в коем случае не погружаться в ту пучину отчаяния, в которую он может погрузиться. Иногда в голове возникают отвратительные мысли. Если брату повезло, почему не Сичэнь? Почему старания Ванцзи были вознаграждены, а Хуань вынужден раз за разом умирать в этой мутной комнате. Почему он не может также касаться своего любимого человека, целовать его. Чем он хуже? Лань Сичэнь гонит эти мысли, ненавидит себя за них. Но они раз за разом возвращаются. Заклинатель рад за брата, рад, как никто другой. Но почему-то глядя на их идиллию, так не хочется вновь возвращаться в свои покои, вновь и вновь видеть один единственный сон. И его последствия.       Это последствие беззащитно сидит у него на кровати, перебирая пряди, комкая полы одеяний. Оно льнет к нему, как податливый котенок, просит ласки. А Хуань хочет поцеловать его в такие желанные губы. Иногда агония во сне сменяется прохладой шёлка. Руки скользят по обнаженному телу, оглаживая каждый сантиметр распаленной кожи. Где-то около уха раздаются срывающиеся вздохи, и это лучшие звуки, что слышал в этой жизни Сичэнь. А он слышал пение самых изысканных музыкальных инструментов, которые звенели под умелыми руками музыкантов. Но ничего не сравнится с радостью и удовольствием любимого человека. В эти моменты все спокойствие сносило бешеной бурей страсти. Хотелось извлечь больше звуков, лелеять этого человека, как самый дорогой инструмент. Такие мягкие губы и яркие глаза, близко-близко. Весь напряжённый, как тонкий клинок, Мэн Яо подаётся вперёд, запрокидывая голову. И Лань Хуань оставляет на ней множество поцелуев.       А потом снова утренний сумрак холодной комнаты.       Сейчас этот желанный человек, Мэн Яо, его Мэн Яо, свернулся совсем рядом, положив голову Сичэню на колени. Волнующееся после очередного кошмара сердце постепенно успокаивается, а липкий ужас растворяется по натиском этой неправильно болезненной нежности. Так больно тянет в груди. Они столько говорили при жизни, но ттеперь Лань Хуань не может вымолвить ни слова. А так хочется. Заклинатель не знает о чем можно поговорить, что спросить. Но против его воли с губ срывается:       — Я скучаю.       Тёплая голова поворачивается на коленях Хуаня, а родные (Господи, насколько они для него родные) глаза впиваются в его лицо. Лань Сичэнь чувствует, как его буквально пожирают взглядом, а потом Мэн Яо, ничего не говоря, обнимает мужчину за талию. В груди тянет все сильнее.       — Знал бы ты, как я скучаю. Как хочу вновь почувствовать тебя рядом. Вновь улыбаться тебе и видеть твою улыбку в ответ. Те не частые прикосновения — я так ценил их и ценю до сих пор, потому что это единственное, что у меня от тебя осталось, — Лань Хуань запрокидывает голову, чтобы остановить рвущиеся наружу рыдания, — Я хочу вновь посетить с тобой ночную охоту, видеть твою улыбку, когда ты любуешься особо прекрасным рассветом. Ты знаешь, что в это время ты сверкаешь ярче любого солнца, что я не могу оторвать от тебя взгляд? Я так хочу увидеть тебя, прогуливающимся по тропинкам Облачных глубин, знать, что ты рядом. Помогать тебе, поддерживать тебя.       Слезы все-таки блестящими полосами расчертили виски, затерялись в волосах. Сичэнь буквально задыхался под натиском всех этих невысказанных эмоций, которые так долго копились в его душе. Так невероятно долго. Обо всем не знал даже брат. Сичэнь не обижался, совсем. Но иногда было немного больно. Чуть-чуть. Так, что разрывало лёгкие. Хуань тоже был человеком. Он не мог вечно оставаться сильным и непревзойденным. Поэтому он так низко завидовал брату, так унизительно хватался за образы прошлого. И ни за что, ни за что не хотел их отпускать.       — Я вновь хочу прогуляться с тобой по осеннему саду. Прости, я теперь не могу видеть пионы. Это так мучительно больно. Я хочу вновь посетить с тобой Нечистую Юдоль и увидеть радость на ваших лицах, когда ты делаешь Хуайсану очередной подарок. Да, я не знаю твоих мотивов и эмоций, не знаю твоей души, я не знаю тебя, но так хочу, чтобы ты был счастлив и улыбался только тогда, когда тебе самому хочется этого.       Слезы прекратились довольно быстро, поэтому Сичэнь вновь выпрямил голову. Вниз он не мог смотреть, потому что знал — все его мужество разобьётся, если он сейчас увидит Мэн Яо. Или обнаружит совершенно пустую кровать.       — Я не знаю, что будет со мной завтра, не знаю своего будущего. Но я всегда, всю свою жизнь, буду ждать тебя, помнить тебя. Я люблю тебя. Люблю всем сердцем, так, как могу любить. Люблю всего тебя с ног до головы. Люблю каждую частицу души. Я давно погряз вместе с тобой. И не собираюсь выбираться. Я сожалею, что был недостаточно смел, чтобы сказать тебе это в лицо, боясь твоей ненависти и насмешки. Что не увидел твоей боли, проблем, что был слеп. Я не знаю, встретимся ли мы в следующей жизни, но верю, что вновь тебя увижу. Не важно, сколько времени пройдёт до этой встречи.       Голос охрип и сел. Обнажённое сердце раненой птицей билось в груди, но стало легче. Опустив взгляд, заклинатель увидел, что Мэн Яо все ещё лежит у него на коленях, крепко-крепко обнимая за талию. Он заметил, как мелко дрожали плечи Гуанъяо, но не посмел дотронуться, отстранить. В душе Цзэу-цзюнь все прекрасно понимал. Понимал, что тело Мэн Яо крепко запечатано в каменном гробу, а его душа никак не может оказаться здесь, явиться ему. Она не сможет переродиться и будет вынуждена бесконечно страдать в заключении. Но так отелось верить.       Пальцы легли на опустевшие колени, с треском разорвали ткань, лицо закрыли упавшие волосы. В воздухе повисла невысказанная фраза, а на лбу остался след от нежного, чувственного поцелуя.       «Эргэ, я люблю тебя»       Изо дня в день Сичэнь надеялся, что все это было всего лишь сном.