Что прячем, а что — обнажаем

Все началось с разбитой губы. Это даже не стоило его внимания. Всего лишь лопнувшая от удара кожа, изломанная и тонкая линия крови, делящая надвое бледный подбородок. Оттенок боли, слабый, но не угасающий. Он не должен был обращать на это внимания — тем более, что эта ничтожная рана даже не была его собственной. Но внезапно, всего за пару секунд — быть может, даже мгновений — все изменилось. В тот момент, когда его взгляд выцепил почти смущенно выбегающего с командного мостика генерала Хакса. С раскрасневшимися щеками, но в тоже время вдруг лихорадочно побледневшего, с выбившимися и повисшими у самых глаз тонкими прядями рыжих волос, еще совсем пару минут назад, казалось, только лежавших в уставной прическе. Он не выглядел ни рассерженным, ни поглощенным гневом, каким мог показаться на первый взгляд — лишь прошипел возмущенно, устало привалившись к стене, и осторожно дотронулся до дрожащего разбитого рта. И эти несколько алых капель, оставшихся на мерцающей коже перчатки, внезапно становятся для Рена чем-то большим. Это могло бы быть жалким зрелищем. Тем, над чем он мог бы усмехнуться, что мог бы упоминать, изощренно желая увидеть реакцию. Если бы он только не знал, что когда-то выглядел точно так же. — Вы обладаете уникальной способностью, — вдруг произнес Хакс, отвернувшись, — появляться в самый ненужный момент. Слова вышли приглушенно, сипло — генерал по-прежнему, будто нечто утаивая, прижимал к губам ладонь. Сейчас он казался удивительно кротким, даже спокойным — резкий контраст с тем человеком, каким был ранее. Осунувшись и упершись спиной в стену, словно в единственную возможную опору, он безучастно смотрел в сторону, даже не смея взглянуть в ответ. Рука его в следующую секунду будто бы задрожала, ладонь с тонким скрипом искусственной кожи сжалась в кулак, издерганно и поспешно отодвинулась от лица. Звезды, Хакс выглядел совершенно разбитым. Кайло же остался на месте, всего в паре шагов от его внезапно возникшей в коридоре фигуры. Он почти забыл, куда направлялся. Мысли были спутанные, несвязные, и словно пугливо разлетались в разные стороны подобно стае крохотных птиц. Возможное теперь будущее зрело у него перед глазами. — Кто посмел вас так оскорбить? — спросил он. Время замерло после его вопроса. Замерло и безвольно провисело между ними, и атмосфера оттого стала еще плотнее, стала густой и вязкой, словно клей. А потом послышался почти угрюмый смешок: — Мы оба знаем ответ. Аура Хакса под взглядом Силы вдруг вспыхнула, обожгла теми же знакомыми ему оттенками боли, которые Рен чувствовал и раньше, еще задолго до этого дня. Лежащие на поверхности чужие эмоции — красочные, насыщенные — в который раз стали откровением, опалили обнаженный разум Кайло как изворотливые языки пламени. В них отразился так знакомый ему горький спектр: мимолетный испуг, привычное унижение, стыд, глухая и беспомощная ярость. И там же — вспышка нежно-голубого свечения голограммы, уродливое, еще более безобразное в этом свете лицо Сноука, короткий, обрубленный на половине вскрик, звучащий эхом среди статичного шума в ушах. Сноук, конечно, это всегда был Сноук. Он не удивлен. Рен даже не вздрагивает, когда Хакс взволнованно отходит от стены и с тем же смущенным видом, с каким и покинул мостик, одергивает строгий воротник кителя. Он и не подумал вытереть кровь — и эта рубиново-красная линия, почти пурпурно-фиолетовая в тусклом освещении коридора, по-прежнему спускалась с нижней губы, рубила все тот же гладкий подбородок на две части, срывалась с него на пол одинокими каплями. Сейчас, в эту самую бесконечно долгую минуту, Кайло видел, как исчез тот проблеск высокомерия, озарявший так часто чужие глаза, как исчезла надменно изогнутая бровь. Зрелище гораздо менее приятное, чем он ожидал. В нем нет ни триумфа, ни ликования — нет ничего, что, как он ожидал, будет сопровождать его в эти моменты. Только в груди зреет нечто, подозрительно напоминающее надежду. И именно это заставляет его спросить: — Что случилось? — Не уверен, что вам будет интересно знать, — разбитые губы Хакса кривятся. — И не уверен, что буду рад рассказать. И прежде, чем к нему сделают шаг вперед, или же прежде, чем прозвучит очередной вопрос, генерал пятится назад, вновь и в который раз касается пальцами кровоточащей на губе борозды. А потом небрежно поворачивается к нему спиной, должно быть, собираясь вернуться к себе в каюту, хотя — они бы оба с этим согласились — это больше напоминало побег. — Прошу меня простить, — прощальная усмешка в голосе Хакса была искажена едва заметной болью. — Поговорим в другой раз. Негромкий стук каблуков, все такой же четкий и размеренный, становится для Рена сигналом — тем, что отпускает его, сжатого и скрученного пружину, от странного для него напряжения. Он почти разозлился на себя за эту отрешенность, за то, как застыл подобно изваянию, хотя должен, обязан был подойти, ощутить еще больше чужой боли, узнать о чужих намерениях, мыслях. Нужно было что-то сказать или сделать, но Рен не решился, чувствуя, как в один миг все должно было перевернуться. Потому что теперь он знал, что в этом был не одинок. Пусть он и предполагал об этом, но его домыслы, чем бы ни были подкреплены, по сути своей по-прежнему оставались домыслами. Да, все изменилось. Может, это действительно началось с разбитой губы Хакса, а может, все началось еще раньше. Еще тогда, когда они стояли оба плечом к плечу в тронном зале — и были одинаково взвинчены, одинаково ожидали наказания. Тогда, когда взгляд Сноука смотрел на них двоих с одинаковой свирепостью, когда по отношению к ним слышался единый тон, когда в словах сквозило одно и то же разочарование. И они даже не догадывались, что прятали под одеждой одинаковые шрамы.

***

Каюта Хакса — даже сейчас, когда Рен осматривает ее в четвертый раз — кажется ему чересчур аскетичной. Минимум деталей, минимум послаблений себе — лишь светлый диван, слишком элегантный для этих пепельно-серых стен, казался неуместно, грубо вписанным сюда кусочком пазла. Он почти привык приходить сюда. И если в первый раз он ворвался сюда без приглашения — нагло, нахально и беспардонно — и смело миновав код доступа, то теперь Хакс был вынужден приглашать его сам. По крайне мере, иногда он закатывал глаза довольно забавно. Кайло еще помнил, как коснулся смазанным бактой кончиком пальца его израненных губ. Нежная кожа, уже успевшая покрыться тонкой коркой, была горячей и бледно-розовой. Это казалось настолько важным, что заглушило любые мысли о собственных безумии и бестактности. Именно в тот — самый первый — раз он явился в эту каюту совершенно без чьего-либо позволения, всего спустя пару часов после их встречи у командного мостика. Именно в первый их совместный вечер встревоженный его появлением Хакс кинул ему бесстрастное «убирайся». А спустя пару минут уже беспомощно дрожал под его взглядом, и не мешал его пальцу медленно бродить вдоль заживающей раны, не противился тому, как на нее ложилась сладковато пахнущая бакта. Тогда они оба — застыв в освежителе перед небольшим зеркалом, освещенные ярким, холодным светом — внезапно и необъяснимо потеряли себя. И к Хаксу в эти минуты вдруг вернулась уже знакомая ему кротость: он бессильно обмяк, снова став поникшей тенью самого себя, и покорно позволил ему залечить эту ничего не значащую царапину. Он устал терпеть насилие. Каким-то образом отношения между ними изменились, перестали быть такими, какими им следует быть. Может быть, они только сейчас заметили, что всегда были равны. — Видишь? — глухо произнес Рен, коснувшись в тот первый вечер собственной губы. Он знал, что этот крошечный шрам, словно белой нитью протянутый сквозь его нижнюю губу, был едва заметен. Но Хакс, сидящий на диване справа от него, лишь прищурился, приглядевшись, а потом почти весело фыркнул, и его поблескивающий от слоя бакты рот в этой усмешке приоткрылся. — Это даже стыдно назвать шрамом. — Можешь называть как хочешь, — отозвался Кайло, ожидаемо предугадав такой ответ. — Напоминает твой, не так ли? Генерал с интересом поддался ближе. Его глаза заблестели, хотя это, возможно, был лишь отблеск света. — Откуда это? — спросил он. — Это тоже был Сноук. Ты не мог заметить, но на одном пальце он носит перстень. С обсидианом. Как-то раз он ударил меня по лицу. Перстень порвал мне губу, пусть я и был слишком подавлен, чтобы заметить кровь. Этот день вырисовывался перед его глазами столь ясно, словно был всего лишь вчера. Верховный лидер тогда встал так поспешно и резко, что даже одним этим движением успел ввергнуть его в краткий ужас. Но даже тогда Кайло был не готов к удару — такому молниеносному, что становилось удивительным, как его совершило это иссыхающее и ослабевающее с каждым днем существо. Грань искусно вырезанного обсидиана рассекла мягкую плоть губы словно лезвием. Вспышка боли была ярким пятном, а потом — потрясение затопило его, накрыв сбивающей с ног горячей волной. Это был первый раз, когда его Учитель поднял на него руку. — О… — только и выдохнул Хакс. Он не выглядит потрясенным, но что-то в его расслабленном лице заставляет Рена замереть взглядом на его мягких чертах еще дольше, чем он хотел себе позволить. Что-то в этот момент в его лице казалось непривычным, нехарактерным — как если бы вечно натянутая струна, звенящая от малейшего порыва ветра, неожиданно вяло и бессильно обвисла. — Я думал… — отмирает от оцепенения Хакс, — вы его любимчик, как бы глупо сейчас это не прозвучало. — Да, — коротко ответил Рен, медленно откинувшись на спинку дивана. — Верить в это было так же глупо, как это и звучит. Полагаю, вы рады этой новости. Хакс, по-прежнему разомлевший, раздраженно дернул плечом. — Не думаю, что сегодня способен испытывать хоть какие-то положительные эмоции, — ответил он, а потом взглянул на него — и в этих пестреющих зеленью глазах Кайло видит то, что и ожидал увидеть. — Так зачем ты мне об этом рассказываешь? Кайло казалось, он давно желал это сказать: — Я хочу, чтобы ты знал, что не один. Повисшие между ними слова зажглись красным, ввергли на пару мгновений в глубокую задумчивость, в легкий и напоминающий наваждение транс. Рен при этих словах придвинулся ближе, но Хакс только вздрогнул, внезапно растеряв всю легкость и осоловелость. — Так зачем же? — снова спросил он, и его разбитая губа слегка задрожала, как и голос. — Что вам нужно? — Вы этого не заслужили, — произнес Кайло. — Этих отметин, даже шрамов. Вы работаете, не покладая рук, не спите. Почти убиваете себя. — Это не показатель, — генерал отвернулся, вновь принявшись рассматривать что угодно, только не его. — Быть может, именно я их и заслужил. — Когда-нибудь я заставлю тебя поверить в обратное. И вновь направленный на него взгляд, проникновенный и стальной, становится для Кайло еще одним началом.

***

Глаза Хакса сияли сквозь упавшую на лоб прядь рыжих волос. Сегодняшняя смена явно оставила его в хорошем расположении духа — даже бледность его впавших щек, казалась, поубавилась под появившимся румянцем. Хотя, может, в этом был виноват стакан кореллианского бренди, который тот методично покачивал в ладони. В прошлый раз, настороженно сидя рядом с Реном, он по-прежнему был полностью облачен в строгую форму, но сегодня сделал послабление и в этом: снятый китель обнажил агатово-черную рубашку, пусть и с тем же застегнутым у горла строгим воротником. Даже так, всего без одной детали привычного гардероба он уже казался меньше — разворот плеч стал уже, руки выглядели еще тоньше. И Рен иногда прерывался, сам не понимая, из-за чего — из-за видневшихся под перчатками полос голой кожи или же из-за того, как подскакивал чужой кадык, когда генерал делал очередной глоток. — Снова хотите поговорить о Сноуке? — медленно произнес Хакс, не отрывая взгляда от золотисто-янтарной, перекатывающейся за стеклом жидкости. — Или еще раз обменяться воспоминаниями? — В моем случае, — заметил Кайло, — эти темы все равно должны пересечься. — Я удивлен, что вы хотите вновь завести об этом разговор. Мне казалось, размер вашего эго не позволит никому знать о том, как наш Верховный лидер бросал вас в стены. Рен не смог сдержать кривоватой, расползающейся поневоле полуулыбки. — Может, мне нравится знать, что и тебя тоже. Хакс рядом слабо покачнулся, и будто бы сам улыбнулся, если этот изгиб недавно заживших губ можно было принять за улыбку. Благодаря бакте, на них не осталось и следа. По крайней мере, Рен рад, что спас от отметин хотя бы их. Сейчас они разделяли второй совместный вечер. Но их неловкая, будто раздробленная на части беседа все так же напоминала игру в перетягивание каната: Рен жадно пытался вытянуть из генерала как можно больше откровений, и тот, каким бы безучастным ни пытался казаться, желал того же. Упоминания Сноука становились лишь скрепляющим их фрагментом — и ничем более. Хакс с тихим звоном поставил стакан на рядом стоящий столик. — Знаешь, Рен, — слегка заторможено начал он, — я ненавижу таких, как ты. Или очень хочу ненавидеть. Вам всегда все дается с рождения. Столько возможностей, которые преподносятся вам на блюдце сразу у колыбели. Еще в тот самый миг, когда вы и помыслить не можете, как вам всем повезло. И это я ненавижу сильнее всего. — Приятно знать, что я тебе небезразличен. Хакс снова весело усмехнулся, как мог только он. Вымученно и добродушно-хитро. — Признаюсь, поэтому я был удивлен, когда узнал, — ответил Хакс, указывая на этот тонкий, как крыло баламакских бабочек, шрам на нижней губе Рена. — Думал, этой «чести» был удостоен только я. — Я думал так же до того случая, — согласился Кайло. А потом подвинулся ближе, и до него донесся легкий, но безошибочно угадывающийся запах алкоголя. Генерал не вздрогнул, как сделал в прошлый раз. — И что насчет «возможностей, дающихся с рождения»? Разве ваш отец никак не повлиял на ваш, надо упомянуть, стремительный подъем по служебной лестнице? Хакс закатил глаза, хотя и не показывал ни малейшего признака, что задет или оскорблен. — Поверьте, если бы отцовское звание могло повлиять, я был бы уже адмиралом. При этом его глаза зажглись так же ярко, как и при любом другом случае, где упоминался более высокий ранг. Его неумолимая жадность, словно только сейчас проснувшись, мгновенно отразилась на лице, заострила смягченные светом каюты черты. — Но даже будь я адмиралом, я бы так же не избежал наказаний Верховного лидера — вы это подтвердили. И все же, думаю, вас он ценит куда сильнее. Нет, Сноук не ценил его так сильно, как Кайло думал раньше. Когда-то он верил, что генерал Хакс — легко заменимый, пусть и важный в данный момент элемент, лишь небольшая деталь, каких у них нескончаемый запас. Всего лишь кто-то похожий на остальных, еще один из тех, кто отчаянно дерется за власть. Тогда он верил, что стоял выше. Ошибаться оказалось больно — даже больнее, чем в очередной раз падать от сбивающего с ног удара Силы. Рен приподнял левую руку, и под взглядом Хакса закатал на ней рукав на пару дюймов выше. Так, чтобы открыть на предплечье размытый, неясной формы след, выделяющийся на бледной коже разве что еще более светлым оттенком рубцовой ткани. Один из его многочисленных шрамов. — Ожог, — пояснил Рен. — Сноук тогда был разочарован результатами моей миссии. Молчание продлилось всего несколько секунд. — Забавно… — одними губами произнес Хакс, и его бровь почти в удивлении изогнулась. — Это ведь результат тех молний, что он умеет призывать? — Именно так. Генерал внезапно начал стягивать с правой ладони перчатку, и теперь настала очередь Кайло молча наблюдать. Он не смог не обласкать взглядом эту бледную, практически белую кожу, эти тонкие пальцы, это узкое и хрупкое запястье — и так же не сумел сдержаться, глупо и невпопад сказав: — У вас красивые руки. — Тогда вы не будете рады увидеть, — отвечает Хакс, — что их испортил такой же ожог. И вот оно — брат-близнец его собственного шрама, уютно примостившийся на тыльной поверхности кисти. Безобразная и неровная клякса, оставшаяся от прожженной кожи. Даже плотная перчатка не сумела спасти ее, прежде ровную и гладкую, от этого небольшого увечья — надругательство в чистом виде. Руки Хакса выглядели слишком изящно, чтобы быть запятнанными подобного рода отметинами. Рен возненавидел Сноука еще больше только за это. Его собственное тело, щедро усеянное шрамами — и теми, что достались от Сноука, и полученными на поле боя — казалось для этого созданным. Но генерала, словно хрупкую и стройную статуэтку, готовую разбиться от любой трещины, хотелось от этих следов утаить, спрятать. Хотелось спасти. Теперь он это понял.

***

В третий раз именно генерал был первым, кто обнажил еще один оставленный Верховным лидером след. Не шрам — пурпурно-лиловую туманность синяка, похожий на странный и полураскрытый бутон. Прямо на левой стороне груди, внизу острой линии тонкой ключицы. Рен не спрашивал, что сделал Сноук — швырнул ли Силой вперед, отбросил назад, снизошел ли до удара собственной, скрюченной рукой. Это было не важно. Он только еще раз мазнул взглядом по худощавому, но жилистому торсу Хакса, а потом медленно потянулся пальцами к собственной мантии, стремясь показать что-то взамен. Его собственная гематома, при каждом движении простреливающая болью бок, уже начинала тускнеть, заменяла рубиново-розовые оттенки на желтый и зеленый, которые, сплетаясь в причудливый узор, уже скоро должны были отступить, исчезнуть. И Кайло помнит, как инстинктивно и болезненно сократились мышцы пресса, когда внезапно Хакс коснулся его по-прежнему скрытой перчаткой кистью, когда его пальцы осторожно легли на его пестреющую цветами кожу. Прикосновение стало полной неожиданностью. — Чем же вы сумели его так разозлить? — спросил он, поднимая лицо и наконец-то встречаясь с ним взглядом. Голос его прозвучал совсем рядом, а кончики пальцев отчетливее вдавились в кожу. — Если бы я знал, — хмыкнул Кайло. Его частые посещения тронного зала спутались в голове, словно в клубок. Для него осталось лишь нескончаемое ощущение уязвимости, охватывающее конечности холодом, и иногда — боль и дышащее в затылок чужое разочарование. Когда-то он мог уверить себя, что Верховный лидер заменит ему отца, что станет наставником. Но Рен понял, что давно и безнадежно утратил то мальчишеское, по-детски глупое восхищение, с которым он смотрел на могущественного адепта Силы широко раскрытыми глазами. — На месте Сноука я бы не стал ломать свое главное оружие, — отозвался Хакс, склонив голову набок. — И уж тем более, если это бы означало потерю любого выстроенного до этого доверия. Генерал, наверное, даже не подозревал, насколько близок был к истине. Все давно было потеряно — для них обоих.

***

В следующий раз он позволяет Хаксу увидеть толстый, витиеватый шрам, скошенно пересекающий его лопатку — результат обращенной в незримое лезвие Силы, в манере рубленного удара прошедшей в одно мгновение по его спине. Тогда боль была ослепляющая, затуманивающая рассудок — и такая же внезапная, как нахлынувшая по периферии зрения тьма. Он не любил вспоминать об этом. Рен позволил теплым и вдруг обнаженным пальцам Хакса пройти вдоль всего шрама — неприкрыто интимно, неспешно. Они давно не боялись друг к другу прикасаться: быть может, они сломали это негласное правило еще в первый вечер, когда Кайло и не думал спрашивать у генерала разрешения, чтобы коснуться его разбитого рта. Или, возможно, оно незаметно растворилось в перерывах между их встречами. Но сейчас казалось, что вместе с этим прикосновением температура в его каюте медленно поползла вверх. Будто стало жарче, постепенно становилось удушливо. — Даже жаль, — кратко бросил Хакс, напоследок скользнув пальцами по его отметине. — Не то чтобы он тебя портил, Рен. Тебе идут шрамы. И когда Кайло обернулся, почувствовав, какой расслабленной от этой фразы стала линия плеч, Хакс перед ним горделиво вздернул подбородок и поджал губы, а потом, будто бы соперничая, потянулся к тонкой майке, висевшей на его худых плечах. Его собственный шрам, словно стараясь быть полной противоположностью шрама Кайло, был намного тоньше, ровнее, и протягивался вдоль одного из выпирающих при дыхании ребер, юрко ныряя куда-то за спину. Не было сомнений, что появился он тем же способом, каким появился и у Рена — если только Верховный лидер не предпочел настоящее лезвие. Видеть, как грубо раны выделялись на ровном и бледном полотне кожи Хакса, становилось почти физически больно. — Так чего вы пытаетесь добиться? — чуть позже спросил его Хакс, откинувшись на спинку своего излюбленного дивана. — Все эти демонстрации… Он бесстрастно, но испытующе взглянул на расхаживающего по его каюте Кайло. — Поверьте, я ненавижу Сноука так же сильно, как и вы, — продолжил он. — Это на тот случай, если именно это вы хотели от меня услышать. — Мне казалось, мы давно перешли на «ты». Хакс показательно промолчал. Эмоции вокруг него так и вспыхнули румяно-оранжевым и багровым. Его скулы заострились, заалели — и Рен хотел коснуться одной из них, узнать, такие ли они горячие на ощупь, какими казались на первый взгляд. — Я мог бы справиться сам, — безапелляционно начал он, резко остановившись в паре шагов от сидящего Хакса. — Но моя самоуверенность не раз подводила меня. Здесь я не рискну выступить один. Наших совместных сил вполне хватило бы для того, что я хочу предложить. — Переворот? — тихо договорил генерал, медленно выдвинувшись вперед. — Ты осознаешь, о чем пытаешься сказать? — Смена власти. Говори проще, Хакс. Но тот, ожидаемо побледнев, поморщился, как если бы слова причиняли ему нестерпимую боль. Его тонкие пальцы судорожно сжались на обивке дивана. — И ты предлагаешь помочь тебе? О, нет, спасибо. Я пока еще не намерен умирать, — съязвил Хакс, сощурившись. — И не сошел с ума. Все это закончилось бы нашей казнью — он казнит нас обоих, ты же знаешь. — Когда бы он выдрал из моей головы сам факт того, насколько он вам ненавистен, вы бы даже так все равно отправились за мною следом. — По крайней мере, это все было бы опосредованно, — бросил Хакс. — Видимо, тебе от этого намного легче. Хакс снова закатил глаза. Он мог бесконечно долго старательно изображать безучастность: насмешливо усмехаться, перемежая это едва слышным возмущенным фырканьем, и скрещивать на груди руки, наблюдая за ним цепким, острым взглядом своих темно-зеленых глаз. Но ничто из этого не заставит Рена поверить в то, что тот не слушал его. Будь так — генерал бы давно выгнал его из собственной каюты, приказав больше никогда не поднимать этой щепетильной темы. Нет, он ждал, пока Кайло раскроет все карты. — И как долго ты прятал от Верховного лидера намерение сместить его? — спросил Хакс, неопределенно мотнув головой. — Слишком долго, — задумчиво протянул Рен. — И не пытайся делать вид, что не думал о том же. Я знаю, насколько изворотливые мысли посещают твою голову. Глаза Хакса снова блеснули той знакомой ему жадностью. Другой бы не заметил, не увидел. Но Кайло за все эти годы научился читать его, научился подмечать все мельчайшие детали — и вот она, та нескончаемая жажда, тот глубокий, бездонный голод. И в центре всего этого — пульсирующее красками слово «власть». — Я бы не предложил, если бы не был в этом уверен. — Возможно, ты попросту не умеешь отличать фантазии от здравых мыслей? — по-прежнему не сводя с него взгляд, нехарактерно мягко произнес Хакс. — И мечты от реальных побуждений? — Я видел, кем ты себя мнил, — почти прошептал Кайло, нависнув над его телом, которое, вопреки предрассудкам, даже не дрогнуло, не вжалось подальше от него в полутвердую обивку дивана. — Верховный лидер Хакс. Будущий Император. И его верный рыцарь, стоящий по правую сторону трона. Твои мысли удивительно часто всплывали на поверхность. Может, ты надеялся, что я первым сделаю шаг навстречу? И все вокруг наконец-то окончательно перевернулось. — Может быть, — вскользь улыбнувшись, подтвердил его слова Хакс.

***

Кожа под его пальцами, теплая и неровная, вспыхивала, словно тая под собой тлеющие угли. Рен уже не знал, сколько просидел вот так рядом — поглаживая на ладони Хакса этот вопиюще безобразный ожог в форме нелепой кляксы, всматриваясь в глаза напротив. — Я мог бы сделать так, чтобы на нас больше не появлялись следы от его рук, — собственные слова показались Кайло чересчур сентиментальным обещанием. — Чтобы Сноук не сумел испортить тебя еще больше. Рассудок Рена медленно плавился, горя вслед за телом. Дыхание от волнения перехватывало. Все шрамы и синяки, все отметины внезапно почувствовались с еще большей силой, отдались фантомной болью, загоревшись, как горячие искры. И тут рука Хакса едва задрожала, пришла в движение. А потом его тонкие пальцы, вывернувшись из мягкой хватки Кайло, коснулись его ладони в ответ. — С твоей помощью, — напомнил он, наклонившись к лицу Хакса, на котором неумолимо вырисовывалась решимость. — Мы бы могли сделать это вместе. — Вместе, — голос Хакса был подобен эху его собственных слов. Кайло казалось, что все началось несколько недель назад. Все началось с их встречи у командного мостика, все началось с разбитой губы Хакса, с пары капель алой крови, что сорвались с его лица на пол. Казалось, что все началось в тот день, когда Сноук решил променять их уважение на страх. В тот самый момент, когда они поняли, что вздыхали с одинаковым облегчением, стоило им выйти из тронного зала, когда они осознали, что носят под одеждой одинаковые шрамы. Нет, все начиналось только сейчас.