Пой для меня

Ганнибалу нравятся зеркала в театрах: высокие, безупречно чистые, сверкающие, в позолоченных рамках с изысканной резьбой. Но больше того мужчине нравится, как искажают эти зеркала окружающий мир: делают его привлекательнее и изящнее. Фигуры в отражении – тоньше, выше, красивее, плавнее. Лектеру нравится наблюдать, как разодетые женщины и их спутники-франты раз за разом восхищенно скалятся, разглядывая себя. Большинство из них искренне верит, что те грация, уверенность, легкость, с которыми они двигаются в отражении, действительно им свойственны. Именно эти зеркала во многом и создают ту возвышенную, почти благоговейную атмосферу, которая царит в театрах и которая никого не оставляет равнодушным. Именно эти зеркала отвечают за то, чтобы ты вышел неизменно довольным, даже если представление пришлось не по вкусу. Впрочем, это лишь половина дела. Остальная половина – на артистах. Сегодня дают «Кармен», и Ганнибал, который знает либретто, кажется, наизусть, все равно берет программку, раскрывает ее и проводит указательным пальцем по рядочку, гласящему: «Дон Хозе – тенор – Уилльям Грэм». Опера авторства Бизе не входит в число любимых доктора Лектера, но он неизменно берет билеты в партер: хочется быть как можно ближе к сцене, видеть происходящее на ней как можно лучше и слышать как можно четче. Несмотря на то, что сюжет оперы оставляет Ганнибала равнодушным, он восхищается богатыми, вычурными декорациями и музыкой, в которой гармонично соединены едва ли не все возможные музыкальные инструменты. Впрочем, его восхищало раньше. Но теперь уже нет. Сейчас все это: искусная драпировка, поставленный свет и величие сцены, - больше не внушает такого дикого восторга. Попросту меркнет в сравнении с тем, что - или, точнее будет сказать, кого - открыл для себя недавно доктор Лектер. Сейчас Ганнибал уставляется в одну точку - на человека, чьи руки раскинуты и чьи глаза смотрят на каждого отдельно и на всю толпу разом. В синих глазах этого мужчины - отблески обнаженной страсти, горящей любви к вьющей из него веревки цыганке. Густые брови слегка нахмурены, грудь напряжена, а над верхней губой блестят капельки пота, заметные даже под слоем сценического грима. Ганнибалу хочется собрать их языком, и он победно улыбается, зная, что такая возможность вскоре представится. Лектер знает: его день закончится так же, как и начинался. С тем, с кем и начинался. Ганнибал еще несколько секунд наблюдает за мужчиной, чьи темные волосы убраны гелем назад и чья спина выгнута вперед больше, чем всегда. Такая осанка совершенно не похожа на осанку Уилла, – осунувшуюся, слабую и поникшую – и Ганнибал вынужден повторить себе и про себя, что это –лишь актерская игра. Сегодня Уилл ведет себя на сцене пылко, с жаром бросается в дворовые стычки, уверенно признается в любви кареглазой искусительнице, околдовавшей его своим меццо-сопрано. Сегодня он – Дон Хозе, и его грудь навыкате, на губах упрямая и немного обреченная под конец четвертого действия улыбочка, а в глазах искрится огонь скоротечной, импульсивной любви. Сегодня на нем камзол и белая распахнутая рубаха, но уже завтра он выйдет на эту сцену в одеянии египетского воина и признается в любви служанке. А еще через пару дней наденет американскую военную форму и обречет на гибель доверчивую Чио-Чио Сан. А затем еще и еще, пока не примерит еще несколько образов, запечатленных в известных операх не менее известных композиторов. Иногда Ганнибал жалеет, что партия Дон Жуана рассчитана на бас или баритон. Жалеет, что Моцарт не знал о том, что когда-нибудь родится такой тенор, как Уилл Грэм. Лектер смотрит на восхищающего его мужчину еще раз, закрывает глаза, слегка откидывается на спинку кресла и позволяет себе насладиться переливами густого, громкого и внушающего мужского тембра. Произношение Уилла – чистое, к такому не придерешься. Но еще лучше – его голос. Он разливается, заполняет собой весь огромный зал, отбивается от стенок, электризует воздух и дребезжит в ушах на высоких нотах, и ласкает перепонки, покрывает их словно бархатом на низких. Ганнибал любит оперу. Любит, потому что, только слушая ее, по его скромному мнению, можно прочувствовать связь с прошлыми поколениями. Любит, потому что та заставляет его чувствовать легкую дрожь в поджилках и в сердце, которое, оказывается, еще способно чувствовать что-то, кроме всепоглощающий жадности и жажды. Любит, потому что жизнь избивает и уродует душу, а музыка, которая прошла сквозь поколения и которой заслушивался не один миллион людей, напоминает, что душа у него, Ганнибала, еще есть. *** Лектер не ждет Уилла после окончания представления – тот этого не любит. Грэм настаивает, что ему нужно покормить собак, прежде чем ехать к Ганнибалу, и отказывается, чтобы последний тащился с ним до самого дома. И доктор не против: до тех пор, пока Уилл действительно приезжает после. Ганнибал все еще задается вопросом: почему? Почему так прикипел к этому мужчине, который, несмотря на все ослепительные сценические наряды, в жизни носит брюки и потертые, сгрызенные молью свитера поверх рубашек, совсем как университетский профессор. Почему мужчина, от которого, как бы тот ни мылся, какими бы одеколонами и шампунями ни пользовался, сколько бы грима на себя ни накладывал, все равно пахнет мокрой псиной, так приглянулся ему? Почему Уилла Грэма, однажды впустив, так трудно отпустить? Лектер размышляет об этом и о том, что изначально хотел лишь полакомиться наверняка упругими и мясистыми легкими тенора, но не нашел в себе сил. Думает Ганнибал и о том, что, впрочем, сейчас получает взамен нечто большее. Нечто лучшее и что возбуждает и запаливает его сильнее, чем перспектива отведать вычурное рагу по старинному французскому рецепту. Доктор подъезжает к дому, удивленно замечает легкое свечение в собственной спальне и самодовольно ухмыляется. Мужчина разувается еще на пороге и ступает по лестнице и коридору тихо и беззвучно, чуть затаив дыхание. Доходит до нужной двери, мягко поворачивает ручку и толкает вперед. Комнату освещает лишь свисающий со стены абажур, очертаниями напоминающий голову льва, а воздух, несмотря на приоткрытое совсем недавно окно, пропитан смесью различных ароматов: не смытая до конца пудра, консервы, подарочный одеколон. Все они, в конце концов, собираются в единый запах, который кружит Ганнибалу голову - запах Уилла. - Ты сегодня быстро, - говорит Лектер, бросает пальто на стоящее недалеко кресло, проходит вглубь спальни, становится прямо позади Грэма, который смотрит в распахнутое окно, и кладет ладони ему на плечи, мгновенно чувствуя, что те напряжены до каменной твердости и легкой дрожи. Ганнибал закрывает и открывает глаза и может с уверенностью сказать, что сейчас другой мужчина закусывает верхнюю губу, стараясь собраться с роящимися в голове мыслями. - Это ты задержался, - реплика брошена едко и невзначай таким тоном, будто Грэм – капризный ребенок. Но Ганнибал знает, что это не так. Знает, что сейчас его Уилл – и не его вовсе. Да и не Уилл. Сейчас он – не то обезумевший от слепой любви Дон Хозе, не то поглощенный огнем ревности Отелло. Но, что вероятнее, сейчас Уилл – все эти персонажи сразу. Лектер знает, что происходит внутри его дорогого мальчика. Знает, потому что они говорили об этом. И говорят до сих пор: обсуждают так часто, как только могут. Потому что чем дальше – тем труднее Уиллу отличить реальность от вымысла. Чем больше ролей валится на его плечи, тем сложнее тенору отделить себя самого от персонажей. Они – их характеры, манеры, поступки - смешиваются в нем, переплетаются витиеватой паутиной, запутываются в тугие, прочные узлы и связывают разум и сознание Грэма. - Ощущение, словно каждую ночь я вырезаю себе сердце, а к утру оно вырастает заново, - Уилл шепчет тихо и сдавленно. Его голос – жалкий и почти скулящий, как у одной из его любимейших собак. Ганнибал не отвечает – только лишь сильнее сжимает руки на плечах, опускает их к ключицам, массирует, избавляя от усталости и стараясь убрать хотя бы толику напряженности. - Я знаю, - Лектер подается чуть вперед и легонько прикусывает мочку чужого уха, заставляя Грэма втянуть сжатыми зубами воздух. - И это все? - Я не могу сказать тебе ничего, что заставит тебя чувствовать себя лучше. - Не лучше. Мне нужно чувствовать себя настоящим… - Уилл освобождается из-под рук доктора, отворачивается от окна и садится на высокую кровать, оседая во взбитом одеяле. - Я знаю, - вторит Лектер и наблюдает за Грэмом, который опускает лицо в ладони. Ганнибал едва заметно улыбается, делает шаг вперед, раздвигая коленями ноги Уилла. - Ну-ну, - доктор проводит пальцами сквозь еще немного влажные после душа волосы, а затем неожиданно сжимает их у корней и дергает вверх, заставляя другого мужчину посмотреть на себя. - Ты ведь знаешь, Уилл: тебе следует лишь попросить. Я все сделаю, – да, Ганнибал восхищается голосом Грэма – его глубиной, звонкостью, но чего он не знает, так того, что это чувство взаимно. Для самого Уилла голос доктора – нежнее шелка, приятнее любой патоки. Особенно в моменты, когда тенор не уверен, что он - это он, а не персонаж из сегодняшней оперы. - У меня завтра выступление, - обезоружено выдыхает в ответ Уилл, прикрывая глаза, когда Ганнибал обводит большим пальцем изгиб его губ, чуть надавливает и проникает внутрь, оглаживая внутреннюю стенку щеки. - О, я буду осторожным. Ты ведь знаешь, Уилл, - Лектер вновь повторяется, опуская голос еще ниже. Теперь тот – как горячий, жидкий воск. Он обволакивает Грэма, липнет к нему, одурманивает и делает из него лишь послушного щеночка, который ждет, пока его потреплют по холке. Ганнибал не знает, что Уилл вникает в каждый звук, покидающий его рот, но знает, что, когда он говорит таким тоном – его милый мальчик не может отказать. Не предает надежд и сегодня. - Знаю, - руки тенора безвольно повисают по обе стороны его тела, и Ганнибал вынимает палец из его рта, хлопая мужчину по чуть колючей щеке. - Встань, - Грэм подрывается с места, прижимаясь при этом, пожалуй, слишком близко к доктору, но тот не спорит – лишь отступает немного назад, еще раз убирает с лица вьющиеся темные волосы, оглаживает влажные виски и кладет изящную, длинную ладонь Уиллу на горло, как раз поверх кадыка, поглаживая пальцами трепещущую сонную артерию. Уилл не боится – он уже проходил это. Он знает алгоритм действий другого мужчины. Но это не значит, что происходящее перестает увлекать и возбуждать. Грэм чувствует, как теплеет возле сердца, как ударяет в голову чувство беспомощности и как мурашки пробегают по всему телу, собираясь в основании позвоночника, где рассыпаются крупной дрожью и заставляют чуть выгнуться в пояснице и ахнуть. Ганнибал пользуется этим секундным расслаблением и просовывает два пальца в чужой рот, надавливает ими на язык, оттягивает вниз. Доктор раздвигает пальцы, собирает на них слюну, обводит корешки зубов и лишь после вынимает и, брезгуя всей своей чистоплотностью, вытирает о штанину. Другая ладонь все еще покоится на чужой шее, не сдавливая, а лишь легко ощупывая, оглаживая. Лектеру нравится чувствовать размеренное движение кадыка при каждом вдохе Уилла и ропотное хаотичное метание хряща, когда мужчина сглатывает. Но больше этого Ганнибалу нравится чувствовать вибрацию голосовых связок. - Пой, - это приказ, ослушаться которого Грэм не может, но голос доктора при этом наполнен блаженным ожиданием. Уиллу, по правде, льстит такое отношение к собственному голосу, но эти мысли занимают его лишь на секунду - затем он начинает непосредственно петь. Песня приходит на ум сразу: он уже исполнял ее сегодня и исполнял хорошо: он следил за Ганнибалом и не мог не заметить довольного выражения лица последнего после того, как ария Хозе была спета. Вот и сейчас Уилл вступает, слыша звенящую в голове мелодию. Ему нравится петь для Ганнибала, нравится чувствовать на себе твердый, красновато-коричневый прищуренный взгляд, как и нравится наблюдать, как растягиваются узкие губы, обнажая удивительно острые, хищные клыки, которые опасливо сверкают в приглушенном свете одинокой лампы. Лектеру, в свою очередь, нравится, когда Уилл поет только для него. Ему нравится быть так близко к мужчине, как ни один зритель никогда не будет, нравится держать Грэма за горло в этот момент, чувствовать дрожащие и сокращающиеся связки, выталкивающие воздух. Ганнибалу нравится чувствовать, как жадно другой мужчина вбирает воздух и как расширяется его диафрагма на особо высоких нотах. Удивительно: Уиллу около сорока, поет он почти всю свою сознательную жизнь, а его грудь – тощая, хрупкая, не раздутая, как у большинства оперных певцов его возраста. Эта поразительная особенность делает Грэма только еще более привлекательным в отливающих кровью глазах Ганнибала, который и сейчас жадно смотрит на то, как смыкаются и снова размыкаются чужие губы, наполняя маленькую комнату с плохой акустикой мощным раскатом бархатистого тенора. Лектер наблюдает, как заворачивается, поднимается и опускается внутри язык, как бьется о нёбо и зубы, и ему хочется посмотреть глубже. Хочется проникнуть взглядом в самую глотку, затем в гортань и добраться, наконец, до связок. Ганнибалом овладевает почти болезненное, чисто хирургическое желание препарировать горло Уилла, раздвинуть трахею, обнажить голосовые мышцы и провести по ним пальцами. Единственное, что останавливает Лектера – мысль, что, поступи он так - и Грэм больше никогда не споет для него. Ганнибал слишком эгоистичен, чтобы лишить себя такого наслаждения. Вместо этого он ждет, когда Уилл закончит арию, когда последняя нота перестанет колыхать и без того уставшие человеческие струны, и только после этого снова прикладывает два пальца к аккуратному изгибу чужих губ. Грэм прекрасно знает, что за этим последует, но, тем не менее, послушно отворяет рот. Тонкие пальцы теперь не останавливаются на языке – так же обводят его, зубы, десны, щеки и нёбо, но после этого лезут дальше внутрь, раздвигая и упираясь в стенки горла. Тело Уилла сотрясается от подступающего рвотного рефлекса, по позвонкам пробегает дрожь, а гладенькие мышцы чешутся, протестуют против вторжения. Грэм закашливается, но Ганнибал не прекращает – ввинчивает пальцы чуть глубже, расставляя их немного и лаская лимфоузлы. Внутри Уилла все горит: так глубоко Ганнибал еще не заходил. Ощущение чужих пальцев там, внутри, потрясает и вызывает небольшое отвращение наряду со стоящим комком рвотным позывом. Но рвать его точно не будет: Уилл слишком хорошо знает Лектера. Знает и поэтому не ест ничего в день своих выступлений. Старается даже не пить. Поэтому сейчас по пальцам и ладони доктора стекает только густая, мутно-белая слюна, собирается в тяжелые капли и срывается на прикрытый дорогим ковром пол. Ганнибал выкручивает пальцы внутри Уилла, а приглушенные, хриплые стоны тенора для него даже слаще любой арии. Но ему мало этого. Хочется войти глубже, разодрать, разорвать, огладить все внутри языком, впиться в тугие мышцы зубами. Но он не может. - Приедается все. Лишь тебе не дано примелькаться, - Лектер хрипло шепчет Уиллу на ухо, обдавая его своим тяжелым, теплым дыханием, и Грэм в ответ лишь тихо воет. Вернее, пытается: его глотка забита чужими пальцами. Ганнибал еще раз гладит горло изнутри, проводит по нему кончиками пальцев и не спеша, чтобы не задеть и не повредить нежную кожу, вытаскивает их, но не вытирает. - На кровать. Разденься и ляг на живот. Уилл делает, что ему сказано, а Лектер наблюдает, как самоотверженно ему пытаются угодить. Ганнибал ждет, пока мужчина устроится поудобнее, а затем одной, чистой рукой стаскивает с себя пиджак и галстук, расстегивает и отбрасывает в сторону рубашку, избавляется от уже давно ставших тесными брюк и белья, чуть морщась, когда холодный воздух, свистящий в открытом окне, неприятно обдувает оголенную кожу. Мужчина тоже забирается на кровать, чуть раздвигает чужие ноги и усаживается между них. Руку, испачканную слюной, Ганнибал держит при себе, близко к телу, чтобы та не высохла на холодном ветру, а свободной проводит от основания шеи до копчика, обводя каждый выступающий позвонок и надавливая на нежные косточки, заставляя Грэма чуть выгнуться и расслабиться. Уилл выдыхает и тихонько откашливается в подушку: ощущение чужих пальцев, копающихся глубоко в гортани, не покидает его до сих пор. Лектер немного медлит, разглядывая худую, обтянутую светлой, даже бледной кожей спину, под которой напряженно перекатываются подтянутые мышцы. Наклоняется и целует ямку между дельтовидными мышцами, слизывает собравшийся там пот, после чего ведет кончиком языка сначала по одной лопатке, а затем по другой, прикусывая чувствительную кожу острыми резцами, которые так хочется вогнать в нежную, почти прозрачную кожицу на шее. Дыхание Уилла застревает в его слегка воспаленном от непрошеного вторжения горле, и он может лишь сопеть в ответ на грубоватые ласки и поддавать задницей назад, вульгарно подставляясь и прося большего. Ганнибал хмыкает и хлопает ладонью по бледной ягодице, извлекая из Грэма сиплое мычание. - Мне следует научить тебя быть более терпеливым, - Ганнибал изрекает немного надменно, но, по правде, его собственное возбуждение дается в знаки: тяжелый, твердый член упирается в крепкий живот, а в паху слишком сладко тянет. Лектер раздвигает чужие ноги еще шире и проводит измазанными в слюне пальцами вдоль изгиба между разведенными в стороны ягодицами, останавливаясь у все еще плохо растянутого входа. Не медля ни секунды, Ганнибал бесцеремонно ввинчивает внутрь сразу два пальца, вводит их по вторые фаланги и сгибает, оглаживая гладкие мышцы совсем так же, как ранее оглаживал стенки горла. Теперь уже Уилл стонет – громко, по-настоящему, и плевать на отзывающуюся терпкостью глотку. Касания Ганнибала все еще непривычны: напористые, настойчивые, резкие. Жадные. Они приносят странное чувство облегчения: словно секунду назад Грэм корчился в агонии, а теперь та прекратилась. Вскоре Лектер добавляет третий палец, а затем и четвертый и продолжает методично растягивать Уилла, наслаждаясь его мягкими, заглушенными подушкой стонами, которыми тот просит о большем. При этом по его фарфоровой, украшенной синюшными плетями вен спине разливается румянец смущения, и в тусклом свете львиного абажура кожа мужчины становится приятного розового оттенка, какой обычно встречаешь только на рассветном небе. При очередном толчке, когда пальцы доктора наконец-то задевают комочек нервов, вынуждая Грэма снова отпустить себя и громко выругаться, Лектер понимает, что больше нет смысла тянуть. Он вынимает пальцы, наслаждаясь маленьким разочарованным всхлипом со стороны другого мужчины, и устраивается сверху, нависая над Уиллом на вытянутых руках. Ганнибал заменяет пальцы членом в один плавный толчок, входит до конца и зарывается носом в густые, спутанные темные кудри, которые пахнут цитрусом и собачьей шерстью. Доктор позволяет Грэму привыкнуть и начинает двигаться: размеренно, медленно, но задевая простату при каждом толчке. Уилл удовлетворенно стонет, выгибается навстречу, вскидывает руки, заводит их назад и сжимает ягодицы Лектера. Ганнибал рычит в ответ, наклоняется ниже и, перенося весь свой вес на одну руку, кладет другую обратно на чужое горло, в этот раз заметно сжимая. Грэм задыхается, глотает воздух, но вместе с этим чувствует подкатывающее к паху возбуждение. Он мотает головой, трется бедрами о простыни и не знает, куда льнуть: назад, где Ганнибал вбивается в него с каждой секундой быстрее и быстрее, или вперед, где горячая рука надавливает на кадык, заставляет дрожать всем телом от липкой, извращенной истомы, которая накладывает сверху, как вторая кожа. Или же попросту всплывает из глубин сознания Уилла, позволяя ему быть тем, кто он есть. Внезапно синие глаза, прежде полузакрытые, широко распахиваются, и Грэм делает судорожный, тревожный вдох. Его тело выворачивают одновременно и озноб, и пламя резкого, обрывистого оргазма. Он чувствует, как сокращаются мышцы его ануса, как чужая вязкая сперма заполняет его, вытекает и сбегает по бедрам; ощущает, как ладонь исчезает с горла, а вместо этого убирает прилипшие ко лбу волосы. Чувствует и навалившееся сверху тело, и мелко дрожит, когда волосы на чужой груди царапают его искусанную спину, и умиротворенно выдыхает, когда сухие губы тыкаются в висок. - Лучше? – голос Ганнибала чуть осевший и немного сонный. Он обвивает руки вокруг Уилла, которого все еще слегка колотит, словно его выдернули из-подо льда. Впрочем, в каком-то смысле так и есть: возвращение в реальность всегда причиняет боль. - Намного, - Грэм разворачивается лицом к Лектеру и утыкается в подмышку другого мужчины. Несмотря на уверяющие слова, его нижняя губа подрагивает, а по его щекам катятся слезы. Ганнибал стирает их, снова сухо целует Уилла в затылок и улыбается: да, его день заканчивается так же, как всегда. С тем, с кем всегда. И, пожалуй, он не станет ничего менять. Не сейчас. Не тогда, когда у него под рукой сопит тот, кто может его заинтересовать - пускай и ценой собственных здравомыслия и жизни. Впрочем, Уилл, в моменты ясности, и сам прекрасно понимает, что отношения с Ганнибалом – удавка, которую он сам набрасывает себе на шею. Но он молчит и продолжает день за днем засыпать и просыпаться в чужих умелых руках, которые никогда не дрожат, в отличие от его собственных. Потому что любовь – это тайна, пролегшая между двумя, а не сходство двоих.