Мелкий бес

      — А, правда, что в Военной полиции непомерно пьют? — спросил Армин Арлерт у новоприбывшего члена Разведки Рейн Кесслер.       Шумно вдыхая и выдыхая воздух, Рейн активно работала руками, помогая себе преодолеть дистанцию. Утренний воздух обжигал стенки её дыхательных путей. После стольких лет сидения в архивах Рейнгольт ощутила, что её разнеженный службой в Военной полиции организм уже не способен на марш-броски. И она, вся красная, а местами бледная, невесело посмотрела на шустрого Армина, который всё ещё ждал ответа. Сдув прилипшие к высохшим губам пепельные пряди, бывшая слуга знати, сделала вдох и произнесла:       — Да, но, — девушка случайно ударила себе ногой по щиколотке, — чёрт, не все.       — А ты?       Кесслер мысленно чертыхнулась. Неужели Армин не видит её страданий? И почему его приспичило именно сейчас узнать об этой байке?       Вдох через нос. Выдох через рот.       Рейн Кесслер, которая бегала только из одного крыла управления в другое, приходилось тяжко, дистанция выжимала из неё все соки. Но всё-таки ей не хотелось терять лица, а в особенности уступать любознательному молодняку. Поэтому, собрав все силы, которые ещё были в ногах, лёгких и прочих закоулках женского тела, Рейн ускорила бег.       — Случалось всякое, — усмехнувшись, ответила Кесслер. — Банкеты, приёмы… без вина здесь не обойдёшься. Сначала пьют гости в пышно убранном зале, потом солдаты… допивают.       На какое-то время Армин угомонился, а Рейн перешла на резервную энергию, которую принято называть «открывшимся вторым дыханием». Есть ещё порох в пороховницах. Но молчание длилось недолго.       — Так это правда про Военную полицию! — вскрикнул внезапно появившийся Эрен. — Рейн, а капрала перепьёшь?       Отлаженный механизм дыхания «нос-рот» дал сбой, и новобранец подавился воздухом. Скорость сошла на нет, и Кесслер, вновь задев себя ногой, остановилась, согнулась, воткнула руки в подрагивающие колени. Молодые люди перешли на быстрый шаг.       — Почему… — она не могла отдышаться, — почему Аккерман?       — Да он, — Йегер бегал вокруг девушки, как жеребёнок, — говорят, не пьянеет совсем. Понимаешь, тоже местная байка. Может быть, легенда.       — Ага, а я-то каким тут боком? Я же, — она протолкнула пересохшим горлом образовавшуюся слюну внутрь, — сказала, что есть такое, но не все пьют так, как не пьянеет ваш капрал.       — Рейн.       — И почему я — рядовая буду выпивать с представителем младшего офицерского состава? Это невозможно. Хоть в прошлом, может быть, я и отдавала дань и часть здоровья Вакху, но разрушать ни ваших, ни наших мифов не стану. Я не буду пить, а уж тем более с Аккерманом.       Эрен и Армин вытянулись в струнку и затрусили по дорожке, усыпанной следами солдат Разведки. Борясь с лёгким головокружением и нехваткой воздуха, Рейнгольдт медленно, держась за висок, начала подниматься, и в это самое мгновение она услышала шорох обуви по гравию. Далеко. Близко. Совсем рядом. Девушка обернулась. Лёгкой трусцой пробежал капитан Леви Аккерман.       Их взгляды встретились, схлестнулись, как две шпаги. И, удалившись на добрые несколько ярдов, капрал отвернулся, а затем исчез на вираже. Рядовая провела рукой по влажному лбу, с досадой сплюнула на песок и побежала. Всё-таки надо добить этот марш-бросок.       С капралом Разведкорпуса мало кто мог найти общий язык, ещё меньше тех, кто способен понять, что творится в голове низкорослого мужчины. До этого момента Кесслер, прибывшей в Разведку больше полугода назад, удавалось не сталкиваться с Аккерманом, скажем так, девушка ограничивалась приветствиями по форме и мимолётными встречами в столовой. Ей казалось, что она на хорошем счету у него, во всяком случае, во время обмена «Здравия желаю» Леви смотрел на Рейнгольдт, а не сквозь неё. Эта маленькая деталь грела ей душу. Какое-никакое внимание командования давало преимущество, а также возможность мнимого продвижения по службе. Как раз от позорного для бывшего майора Военной полиции звания рядового пепельноволосой хотелось отделаться больше всего. И кто бы мог подумать, что один очень любопытный мальчишка возьмёт и разрушит все её старания в одно мгновение.       В тот день Рейн так не удалось нагнать Армина и Эрена. Впрочем, рядовая не горела желанием появляться на глазах ни у них, ни у капрала, перед которым она так нелепо опростоволосилась. Однако на финише девушку встретили тепло, если так можно выразиться, а главное — ни слова о байках. Кесслер выдохнула, но расслабляться — дело последнее. Неизвестно, почему бывший майор, отличавшийся в славные времена феноменальной проницательностью, позволил себе так рано успокоиться. Должно быть, она надеялась на холодный рассудок Аккермана, на его невозмутимость и серьёзный подход к вещам, но капитан оказался совершенным негодяем, которому захотелось поозорничать.              

***

             Над лесом пылал закат. В столовой, где пахло варёной свининой и припущенной капустой, то есть, остатками сытного ужина, сидели двое: Ханджи Зое и Леви Аккерман. Последний, воткнув мысок сапога в перекладину соседнего стула, задумчиво глядел на пустую чашку и временами прикасался к ней.       — Эй, закончившийся чай — это не повод сидеть с такой кислой миной, — наклонившись поближе, проговорила Зое.       Не изменившись в лице, Аккерман искоса посмотрел на майора, а затем переставил ноги. Деревянный стул с высокой спинкой, на котором обычно сидел Смит, коротко скрипнул, проехавшись по каменному полу.       — В чём дело, коротышка?       — В вине, — неохотно ответил капрал, — у нас ещё осталось вино? Самое крепкое.       Учёная, прошедшая с Леви и огонь, и воду, опешила. Почесав щёку, Ханджи пододвинулась к мужчине предельно близко и весьма продолжительное время смотрела на него в упор. Капитан Разведкорпуса поначалу не хотел замечать «клоунские замашки» сослуживицы, принял закрытую позу. Он упорно не хотел ничего ей не рассказывать.       — Признавайся, что ты сделал с моим коротышкой.       Скривившись, Аккерман отодвинулся от Зое, выпрямился и упёрся затылком в высокую спинку.       — А, нет, узнаю этот взгляд мизантропа и ощущение дерьма на душе, — на выдохе произнесла брюнетка. — Поведай, с каких это пор ты стал интересоваться выпивкой.       Капрал, как всегда, не отличился красноречием, поэтому и сейчас он в весьма краткой форме изложил свою задумку Зое, оставив ту ещё в большем замешательстве. Поняв, что из мужчины ей больше ничего не вытянуть, брюнетка облокотилась на спинку стула. Она начала размышлять, перебирая события, произошедшие накануне.       Ответ лежал на поверхности и лезть за ним в дебри, продираясь сквозь цепкие завитки терновника, не нужно, но увы, человек другой, вернее его образ мышления и зрение устроены иначе. То, что находится вблизи, скажем, нос, люди не видят, автоматически игнорируют, поскольку заведомо знают о его существовании и принимают как должное. А тут вроде бы причина лежит на поверхности, но в то же время Зое, в силу природной дальнозоркости, её не замечает. Но вопрос в другом: что именно она должна была замечать? Изменения в Аккермане? И если это изменения, то кто их спровоцировал? И почему этот кто-то смог вызвать изменения в коротышке? Что в нём такого особенного, что Леви вдруг решил снизойти ради какого-то смертного?       Зое ещё раз посмотрела на капрала, на его кислую и задумчивую мину.       — Сходи на кухню и узнай по поводу того ящика с оранжевой наклейкой. Вели принести сюда. Надеюсь, что его ещё не трогали, — проговорил капитан и приготовился вставать с места.       — Леви, — учёная поймала мужчину за руку.       Аккерман недобро и слегка ошарашенно посмотрел на сослуживицу.       — Что ты задумал?       — Тебе-то что с этого, очкастая?       — Я хочу знать, — твёрдо ответила Ханджи.       В глубине кухни кто-то раскатисто чихнул, а потом сам себе же удивился. Аккерман повернулся в сторону источника звука. В этот миг Зое сильнее сжала пальцы, желая привлечь внимание капитана Разведки. Она хотела знать правду, разобраться во всех этих недомолвках, внезапном интересе Леви к вину и не только.       — Тогда, — он посмотрел в глаза учёному, взвешивая все «за» и «против», — ах, очкастая, я просто хочу проучить кое-кого.       — Кого? — Зое за словом в карман не полезла.       — Ты… действуешь мне на нервы.       Мужчина вырвал руку из женских пальцев, фыркнул и побрёл прочь из столовой, оставив Ханджи в странном душевном состоянии. Обида, неудовлетворённая любознательность и даже ревность вспыхнули в её груди.       Через какой-то промежуток времени, весьма незначительный, поскольку Зое сгорала от нетерпения узнать истину, вскочила и понеслась в кладовые. Миновав солдат, заканчивающих своё дежурство по кухне, учёный, словно та мочалка из детского стишка, влетела в тёмную комнатёнку с солениями и долгоиграющей провизией. Юноши в белых колпаках и фартуках проследовали за майором, однако входить в кладовку не решились.       — Майор Ханджи, вы что-то хотели? — спросил один из них, смотря за тем, как Зое в полутьме шарит руками по полу в поисках дверцы в подвал.       — Где тот ящик с вином, который… вот он. Вы, — девушка обернулась, её очки бросили безумный блеск, — помогите мне достать его. In vino veritas, мальчики. In vino veritas!       Пока майор с двумя рядовыми доставала припрятанное креплёное пойло, Аккерман мерил шагами внутренний двор, поглядывая на казармы, в окнах которых горели тусклые огоньки. Он думал о Кесслер, вернее о том, где её комната, и как выманить бывшего майора в столовую. К своей беде и на руку капитана Разведки появился Эрен Йегер, которого Леви тут же остановил и, дав оплеуху за шатание по территории.       — Простите, капитан, я не нарочно… — невнятно, потирая затылок, проговорил молодой человек.       — Знаешь, в какой комнате разжалованный майор Рейнгольт Кесслер?       Молодой человек побледнел. В его зелёных глазах блеснула искра.       — Знаю.       — Немедленно приведи её сюда, я не намерен долго ждать.       Небо почернело, покрывшись серебром. Делалось прохладнее и тёплый свет в казарменных оконцах манил сильнее, чем прежде. Аккерман шмыгнул носом и прошёлся вновь взад-вперёд, разглядывая в сумраке оставленные на земле следы. Он задумался, ну, или хотя бы принял озадаченный и отягощённый тяжёлыми думами вид, чтобы не выходить из своего мистифицированного образа. Кстати, о мистификации. Мужчина где-то в глубине души, коль такова имелась, осознавал, что он простой смертный, чей организм восприимчив к алкоголю. Слухи о его способности не пьянеть — всего лишь легенда, придуманная им же.       Однако тогда совершенно непонятно, почему Леви вдруг решил устроить поединок с винопитием. Оба в равных условиях. Мужчина знал, что проиграет рядовая, а он проиграет рядовой. У этой глупости один исход — ночь в лазарете с отравлением или пьяный бред. Но всё-таки Аккерман видел в этом что-то ещё. Что-то такое, что, увы, ни мне, ни тебе, читатель, неведомо. Впрочем, будем надеяться, что к концу истина всё-таки обнаружится.       А в столовой, затянутой мраком пришедшей ночи, Зое вместе с парнями чистили бутылки от пыли и налипшего мусора, а затем, блестящие и чистые, ставили на стол. Учёная, натирая тёмно-зелёный бутылочный бок влажным обрывком форменных штанов, перешедших в статус кухонной тряпки, повторяла всё одно: «In vino veritas». Молодые люди все, как один, косились на майора, а после, попросив разрешение, ретировались.       В огромном помещении, освещаемом несколькими свечами, повисла тишина, прерываемая только скрипом ткани по стеклу и шёпотом майора. Для Зое эти минуты показались вечностью.       Дверь тихонечко приоткрылась, протяжно скрипнув несмазанными петлями, а затем в дверной проём просунулась седая голова. Брови Ханджи поползли вверх. Вот кого-кого, но на опального майора она не могла подумать. Рейн тиха, скромна, хоть и весьма упёрта, но не без греха, своенравна. Впрочем, без последнего в Военной полиции, как водится, не служат.       Вслед за опальной Кесслер, вошёл Йегер и капрал.       — Что происходит? — не выдержав томительной минуты, писклявым голосом спросила Ханджи.       Брюнетка водила глазами из стороны в сторону, смотря то на Рейнгольдт, которая шла к столу с поникшей головой, то на Аккермана. Единственный, кто не вызывал у неё вопросов — Эрен. Там, где капрал, там и мальчишка.       — Что всё это значит?!       Окинув взглядом зал, Леви оценил количество заготовленных бутылок, а затем, проигнорировав вопросы майора, проговорил:       — Кесслер, говорят, в выпивке смышлёная.       Упомянутая не дрогнула, держала маску невозмутимости, хотя под этой маской всё кипело, кричало и горело адским пламенем. Светло-жёлтая рубаха, на которую в лучшие годы садилась пыль архива и попадали брызги игристого, трепетала на груди солдата, движимая внутренней силой биения сердца. Рейн боялась, причём неизвестно чего больше: Леви или позора. Позора больше. Второго шанса ударить в грязь лицом у неё, увы, нет. Если за первый промах Кесслер выперли из Военной полиции и отправили в известный «мясокомбинат», именующийся Разведкой, то права на ошибку у неё больше нет. Из Разведки путь один — в братскую могилу.       — С чего ты это взял? — вскрикнула Зое, находясь на грани своих мыслительных возможностей.       — Профессиональное.       Аккерман перевёл взгляд на разжалованного майора. Рейн почувствовала, как по ней скользнула обжигающая холодом змея, выползшая из глаз капрала, но не подала виду. Хладнокровие, отвага и дерзость — три слона, на которых держался её мир и этот вечер.       Неловкая пауза придала наглости Кесслер. И она воспряла духом. Сменила образ побитой собаки на образ побитой собаки с чувством личного достоинства.       «Погибать, так смело», — подумала военнослужащая.       — Что вы сказали? — пискнула Ханджи, не веря ни своим ушам, ни глазам. — Я требую объяснений, Кесслер!       Объяснять было мало что. В самом деле, что должна сказать Рейн майору Разведки? Наябедничать на Арлерта и Йегера, на глупую молодёжь, которая верит байкам? Пожалуй, Кесслер выше этого или, как минимум, старше, ибо для взрослого человека не характерно носить штаны на лямках и жаловаться на своих обидчиков. А она-то девочка уже не маленькая, уже не до ребячества. Но Зое всё-таки ждала объяснений.       Пепельноволосая бросила короткий взгляд на Аккермана. Уж кому как не капралу стоит пролить свет на всю эту странную историю, начавшуюся этим утром. Но легче растолкать заупрямившегося осла, чем заставить Леви говорить.       Рейн незаметно вздохнула и начала говорить самыми непонятными для простого человека, но ласкающими солдафонский слух словами.       — Майор Ханджи, разрешите доложить. Во время марш-броска я нарушила дисциплину. Капитан Аккерман стал свидетелем этого проступка и… распорядился вынести наказание в виде… — на этих словах она запнулась и беспомощно осмотрела столовую, скользнула взглядом по столу, вину и капралу.       В самом деле, для каких целей они все тут так здорово собрались?       Когда к Рейн пришёл Йегер, бывший майор переодевалась и готовилась ко сну. Накануне Кесслер мусолила только одну мысль — чего ей ждать от капрала? И зря девушка понадеялась на холодный рассудок члена Разведки. Она думала, что хотя бы Эрен разъяснит ей, что задумал Леви, но по его растерянному взгляду пепельноволосой стало ясно, что юноша сам толком ничего не знает. Рейнгольдт могла лишь уповать на свою интуицию. Одних, как говорится, Рейн читала, как раскрытую книгу, других, как приоткрытую, но случай с Леви особенный. Книга «Леви Аккерман» не только закрыта, но и оснащена такой отталкивающей обложкой, что её в руки-то страшно взять.       — Что за чушь? — наконец выдала брюнетка, а затем подошла к Аккерману. — Послушай, коротышка, потрудись объяснить, что всё это значит.       Мужчина молчаливо окинул взглядом сослуживицу и только приотворил губы, чтобы ответить Зое, как его прервал полукрик, полувопль Йегера.       — Капрал Леви, — выдавил стоявший возле лестницы Эрен, — это моя вина, Кесслер не виновата! Это я нарушил дисциплину!       Конечно, Кесслер не виновата, и он это прекрасно знал. И знал также, что первым начал расспрашивать рядовую Арлерт, а не его подопечный. Всё то время, пока Рейн пыталась совмещать бег с беседой, Леви следовал за ней и, соответственно, всё слышал.       — Эрен, иди в казарму, своё ты получишь завтра, — спокойно ответил низкорослый мужчина.       На висках юноши поблёскивали капли пота. Нечего и говорить, молодой человек нервничал.       Поначалу Эрена охватил ужас за свою сослуживицу и не хотел сходить с места, но потом взлетел по ступенькам и очень скоро скрылся за дверью. Какое-то время полутитан бродил возле столовой — его тень изредка мелькала в маленьком окошке, за которым клубилась иссиня-чёрная ночь.       — Кесслер, — обратился к бывшему майору Аккерман, — предлагаю ответить за свои слова. Спьянеешь раньше меня — не вылезешь из конюшни следующий месяц.       У пепельноволосой округлились глаза и ослабла челюсть. Чистить конюшни, да и ещё и месяц? За что, спрашивается?!       — Леви! — обратилась Ханджи.       — А ты будешь считать количество выпитых бокалов, — повернувшись к Зое, ответил он.       Учёная хотела возразить.       — …молча, очкастая, молча.       Далее капитан выдвинул стул и уселся, а затем склонил голову, давая Рейн понять, что пора ей тоже занять свою позицию. Она повиновалась, села, уперлась лопатками в высокую спинку и сразу же отметила, что стулья командования намного удобнее, чем их позорные и весьма узкие лавки. По привычке пепельноволосая положила руки на стол и сцепила пальцы в замок. В прошлой жизни, закончившейся без малого больше полугода назад, она в такой важной позе присутствовала на офицерских собраниях, заседала в чрезвычайном суде, на котором решалась судьба провинившихся членов Военной полиции. Долгое время Рейн также входила в состав комиссии, решающей «карать» или «миловать». Ох, и скольких же молодых и способных солдат, которым не повезло оказаться не в том месте, и не в то время, казнило её острое и точное, как нож гильотины, слово! Но, как водится, на всякого палача где-то точится свой топор. И вот на одного палача стало меньше — Кесслер осудили за измену, а приговор вынес её коллега по креслу.       Дуэль началась. Аккерман пододвинул Ханджи бутылку с коротким приказанием: «открыть и наполнить кружки». Провозившись с пробкой значительное время, Зое всё-таки справилась с задачей. Прежде чем налить учёная поднесла горлышко к носу и втянул аромат, однако тут же скривилась.       — Ух, кислятина! — прокомментировала она. — Коротышка, может оно уже того… в уксус превратилось?       — Не неси ерунды, — отозвался на том конце стола капрал.       Кесслер, услышав обращение майора, закусила нижнюю губу, попытавшись сдержать смех. В самом деле, чего-чего, но она не могла предположить, что командование в Разведке использует клички, а не полное обращение, предусмотренное военной этикой. Но «коротышка»! Умора!       Безусловно, Леви не отличался ростом, это, наверное, первое, что отметила про себя Рейн, встретившись лицом к лицу с легендой Разведкорпуса впервые. «Невероятно, он ниже меня на целую голову!», — удивлялась она, потому что Рейнгольдт не могла представить, что такие чрезвычайные низкие люди тоже служат.       Дело в том, что в Военной полиции есть чёткие стандарты физических данных солдат, начиная от группы здоровья, заканчивая размером ноги. Сама Рейн относилась к четвёртой категории. «Четвёрок» в Военной полиции в достатке, эту категорию называют иногда и «женской», а здесь уже название говорит само за себя: у большей части женщин, которые служат в Военной полиции, в графе «Физические данные» стоит «IV».       Наиболее жёсткие требования к первой категории. Она полностью гвардейская. Именно «единички» служат в элитном подразделении Военной полиции, толку от которого не так много, как хотелось бы. Главная их задача — красиво маршировать перед покоями монарха и следить, чтобы золото их аксельбантов горело, а с лиц не сходил румянец. Среди солдат Военной полиций ходит неофициальное погоняло гвардейцев: «красавчики особого назначения». Этих ребят опытный военный с лёгкостью выделит из толпы, ибо каждый из них выглядит, как породистая лошадь. Ровная спина, торчащий из-под фалд униформы упругий зад, жёсткий шаг, волевой подбородок и надменный взгляд. Если всё это есть в молодом человеке, то так и знай, ты встретился с лодырем-гвардейцем.       Однако быть гвардейцем весьма престижно, его жалование в месяц соразмерно году работы «четвёрки» с учётом переработок и премиальными. Однако есть и минусы: почти каждые пять лет Военная полиция обновляет гвардейский состав. Когда происходит расформирование, «красавчики» выходят на свой последний марш, при короле снимают почётные ленты и уходят либо в мирную жизнь, либо продолжают службу в качестве сторожевых. Но последнее происходит очень редко, ведь лучше открыть в столице свою лавку, вступить в акционерное общество, либо стать меценатом. К слову, бывшие гвардейцы — это основной контингент на королевских мероприятиях. Убогим помазанникам приятно глядеть на прелестных смертных.       А что до Леви Аккермана? Смог бы он занять место в Военной полиции? Конечно, нет! Его бы «отсеяли» ещё до первого смотра.       Рейнгольт для себя открыла, что Разведка — совершенно другой мир со своими правилам. Это организация, которая принимает всех, от мала до велика. Главное условие для вступления в ряды — желание, либо судебный приказ.       Рейн часто приходилось слышать, что капрала называют «грозой титанов», и она рисовала себе образы этого легендарного воина под стать прозвищу. Первая встреча с Аккерманом перевернуло сознание бывшего майора. Мощное природное явление, которое в минуты напряжения перекрывает сверкающей сетью всё небо, стало именем низкорослого разбойника из трущоб. И всякие привлекательные картины рыцаря с острыми клинками, разящими великанов, показались ей карикатурами. Да, Леви рыцарь, но только «печального образа».       Из раздумий девушку вытянул характерный звук бега струйки в кружку из горлышка бутылки. Вопреки её ожиданиям, вино оказалось не красным, а светло-жёлтым. Смотря за тем, как жидкость наполняет кружку, у Рейн возникли не самые метафоричные ассоциации с цветом вина.       Ханджи закончила и пододвинула кружки дуэлянтам, а после достала неведомо откуда блокнот и карандаш.       — Раунд нумер один, — прокомментировала брюнетка свои манипуляции в блокноте.       Кесслер отодвинулась от спинки и заглянула в кружку.       Надо отдать должное этому вину, прозрачное и без единой мусоринки. Уж неизвестно, каким образом оно оказалось в Разведке, но такую выпивку запросто можно разделить с вельможей, при этом не обидев ни себя, ни его.       Собрав волю в кулак, Рейн уверенно обхватила кружку, подняла и, кивнув капралу на другом конце стола, сделал ход. В самом деле, зачем медлить? Особого приглашения не будет. Впрочем, оно ей не нужно.       Вино оказалось весьма кислое и «злое» на первых нотах. Жидкость жгла губы, жалила язык и скреблась в горле, однако всё это ничто по сравнению с послевкусием, которое раскрывалось поэтапно, словно цветы на рассвете. К такому нектару не грех и амброзии подать.       Зое чиркнула в блокноте. Потом ещё раз после того, как капрал одним махом опустошил кружку и поставил поближе к бутылке. Рейнгольдт отняла ото рта посуду и, собрав белёсые брови на переносице, посмотрела на Аккермана.       «Опрокинул, как нечего делать! Уж неизвестно, умеет ли он пьянеть, но пить точно не может», — подумала Кесслер.       Чтобы не отставать, пепельноволосая также заглотила плескавшиеся на донце остатки и поставила кружку к бутылке.       — Очкастая, записывай, когда кружки снова на столе. Следующую, — проговорил капрал, удобно расположившись на стуле.       Снова шелест вина, заполняющего собой пространство. Пошла вторая бутылка.       — Раунд нумер два, — обозначила Зое.       Дуэлянты взялись за кружки. Рейн снова пьёт первая, правда, медленно, в отличие от капитана. Вторая кружка пошла помягче, или это она уже привыкла к жару вина?       Кружка Кесслер глухо ухнулась на стол, а свою же Аккерман, держа пальцами за край, прямо-таки посадил на плоскость без шума и пыли. После каждого подхода Леви смотрел на рядовую, видимо, надеясь уловить признаки опьянения. Но Рейн пока держалась молодцом.       Учёная сделала пометку и принялась наливать третью порцию. Глядя на то, как кружка постепенно наполняется, бывший майор прикинул, сколько бокалов, рюмок, фужеров умещается в одной бутылке. Как показали предыдущие раунды, в бутылке две солдатские кружки и половинка третьей, значит, это где-то шесть бокалов, пятнадцать рюмок и четыре фужера. Вспомнив последние банкеты, на которых ей удалось побывать, Рейн ужаснулась, сколько она выпивала за одно застолье. Обычно на пяти фужерах она сбивалась, но, что интересно, не останавливалась. Сделав нехитрые математические вычисления, Кесслер, накрываемая хмелем, пришла к выводу, что в среднем на каждом банкете она опрокидывала не менее двух-трёх бутылок! Однако это всё пилось и закусывалось размеренно, без фанатизма. Но здесь ситуация иная. Опасная, если так можно выразиться.       С самых первых минут её нахождения в столовой, девушка пыталась понять, для чего Аккерман устроил весь этот цирк. Почему он сидит напротив Рейн и надменно смотрит, как она становится всё пунцовее с каждым глотком? А сам он, между прочим, на вид как стёклышко!       — Не думаешь ещё сдаваться?       Поставив кружку на стол, Кесслер положила руки на стол и подпёрла румяную щеку ладонью. Её губы тронула улыбка, а глаза сияли масляным блеском. Однако она ещё не осознала, насколько сильно эликсир Диониса отравил её кровь. Зато Рейн знала наверняка, что если начнёт говорить, то ничего, кроме дерзких и горячих слов с её губ не сойдёт. Может быть, именно этого и добивается от неё капитан? Для чего? Всем известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, а Кесслер может начать выдавать всё, что угодно, вплоть до дурацких случаев или откровенных пошлостей. Кстати, о пошлом. Алкоголь заставлял девушку, во-первых, безудержно смеяться, а во-вторых, разжигал желание, но это случалось редко. Однако сегодня карта легла так, что эта самая «редкость» наступила.       Леви ждал ответа и постукивал пальцами по столу. Нужно сказать, что вино смягчило его черты — расправило вечно собранные на переносице тонкие брови, расслабило напряжённую челюсть. А это прямой признак того, что Вакх всё-таки скоро завладеет разумом капрала, стоит, как говорится, только набраться терпения.       Рядовая улыбнулась своим мыслям, чертям, шепчущим всякие непотребства, затем взяла кружку и допила то, что оставалось. Неизвестно, насколько её хватит, но в таком дерзко-весёлом настроении Рейн хотелось оставаться подольше. В самом деле, когда ещё судьба усадит её за стол с капитаном Разведкорпуса? Скорее всего, это событие будет последней записью в её книги жизни, которую будет потом рассматривать какой-нибудь круглолицый ангел, решая, куда отправить грешную душу бывшего члена Военной полиции — в Рай или в Ад. Впрочем, крылатому нимбоносцу не придётся долго ломать голову, ибо дьявол уже положил глаз на Кесслер.       Ханджи, сидевшая до этого момента неподвижно, пошевелилась, посмотрела сначала на мужчину, а потом на пепельноволосую. Одно оно поняла сходу — дуэлянты на своей волне, причём каждый оседлал свой гребень и несётся куда-то далеко за пределы трезвого существования. От этого осознания учёной сразу стало как-то тоскливо и одиноко. Ведь Зое осталась одна в этой огромной столовой, в чьи окна глядела серебряными глазами ночь.       — Налей ещё, — проговорила рядовая, поставив солдатскую кружку поближе к бутылке.       Леви ухмыльнулся. Ещё пока никому не удавалось так ловко ускользнуть от ответа, а вместе с тем и обозначить свою позицию. Он также попросил ещё одну порцию, а потом ещё одну, чтобы не отставать от Рейн, сохранявшей по-прежнему загадочное молчание. А молчать ей с каждой выпитой порцией становилось труднее.       Когда держать рот на замке, а ноги сомкнутыми, уже стало невозможно, девушка поднялась. Встав, Кесслер теперь ощутила, насколько сильно пьяна. Мир перед её глазами плыл, кувыркался и казался до невозможности смешным. Чтобы не свалиться, она воткнула руки в стол, создав себе две дополнительные точки опоры. Седые локоны упали ей на лицо.       Вальяжно рассевшийся Аккерман и грустная Зое оживились.       — Тебе плохо? — спросила брюнетка.       — Нет, — мотнула головой Рейн, и тёмная столовая заплясала в бурном танце и пошла разноцветными пятнами.       — Сдаёшься? — подал голос разнеженный вином капрал.       — Держите карман шире, — буркнула Рейн и выпрямилась в полный рост. — Я в уборную.       После этих слов, прозвучавших так, будто была сказана торжественная речь перед ротой солдат, беловолосая, осторожно и уверенно переставляя ноги, побрела согласно своему обозначенному маршруту. Хоть и во власти хмеля, она неплохо держалась. А то ли ещё было!       Когда рядовая скрылась за дверью, ведущей на задний двор, Зое решила подойти к капралу.       — Леви, мне кажется, что пора закругляться. Ты… прости, конечно, уже никакой, — голос брюнетки прозвучал тихо, но чётко.       — Ты уверена?       — В чём? В том, что ты пьян?       — Протри очки, тебя зрение обманывает.       Ханджи вздохнула, немного помолчала, прислушиваясь к ночной тишине.       — Чего ты хочешь добиться?       Вопрос так и остался открытым.       Опустив ноги на пол, Аккерман отодвинулся вместе со стулом и встал. Брюнетка распахнула глаза и подскочила к мужчине, боясь, что он, подобно неуклюжему ребёнку, который только недавно научился ходить, шлёпнется на каменный пол. Но этого не случилось и не могло случиться, поскольку Леви ещё владел собой.       — Ты куда собрался? — голос Ханджи звучал озабоченно и немного подрагивал.       — Отлить, — коротко ответил он.       — Я с тобой!       — Ещё чего! Скажешь тоже, — мужчина подошёл к двери, открыл её, и перед тем, как уйти, добавил, — если не вернусь, то считай, что этого всего не было.       На лице Зое пробежал табун эмоций. Она совершенно ничего не понимала. Нереальность этой ночи ослепила её, причём настолько, что Ханджи не видела самых очевидных вещей, в частности того, что капрал всё это время водил всех за нос. Он начал игру, но так и не удосужился рассказать о её правилах.       Когда дверь тихонько закрылась, учёная ещё несколько мгновений оставалась на месте. Одна, снедаемая мыслями.       Затрещала свеча в металлическом стакане. Зое ухнулась на стул и пододвинула к себе бутылку, заглянула одним глазом в стеклянное нутро. Ни грамма истины. Может быть, одного взгляда мало, а всё дело во вкусе? Ханджи помотыляла бутылку, а затем присосалась к горлышку. Жар вина опалил её рот, член Разведки закашлялась, практически тут же отняла от губ бутылку и грустно произнесла:       — Вот тебе и in vino veritas… истинное враньё.              ***              На задворках столовой разгуливал мрак, погрузивший косые деревянные нужники, подсобки и сенохранилища в черноту. На кривой ветке, повисшей куриной лапой над забором, сидел рябой филин и внимательно следил за происходящим. А смотреть, к слову, была на что.       Кое-как дойдя до отхожего места и справив нужду, Рейн стояла возле бочки с водой и пыталась привести себя в чувство. Холод воды и дыхание октябрьской ночи никак не могли вырвать из пухлых белых рук Вакха перебравшую с вином и гордостью Кесслер. Она измочила себе рубашку и волосы. Не будь она пьяной, бывший майор ни за какие звёздочки на погонах, жалованье или сапоги не стал бы хлюпаться в ледяной воде. Впрочем, гнусавый нос и сухие губы — дело завтрашнего дня. Сейчас рядовую больше волновали неоконченный турнир, капрал и собственное имя.       Озабоченность дурацким соревнованием в винопитии — олицетворение настырности и жажды состязаний, доставшейся ей, видимо, от давно источенного червями и расщеплённого землёй на минералы предка-гладиатора. Видел бы её прапрадед, работавший на «большие пальцы», чего добился его потомок.       Вторым по значимости стоял Леви Аккерман, который, зараза такой, оказался свидетелем её необдуманных слов. А может быть он в сговоре с молодняком? Пускай даже и так, в любом случае это не отвечает на главный вопрос, терзавший разум девушки. Для каких целей этому мелкому бесу понадобилось напоить её? Разумных объяснений у Рейн не было. Но всё-таки, чего греха таить, на окраинах её сознания вертелось несколько соображений по этому поводу. А не является ли всё это театрализованное представление поводом, чтобы затащить рядовую в постель? Кесслер даже рассмеялась. Какие только глупости не рождаются в пьяном угаре!       Размышляя о несуществующем, но возможном предке-гладиаторе, а также о мотивах капрала, Рейн тупо смотрела в бочку со студёной водой, на дрожь звёзд на глади. Мокрые пряди облепили лоб и щёки солдата серыми разводами. Зрелище не из приятных, будто лебедя белого, взяв за крылья грубо и прижавши те к спине, погрузили в корыто и, нашёптывая слова заклинания, не отпустили, пока не кончились метаморфозы, превратившие важную птицу в жалкую курицу. Взлохмаченную, мокрую и предназначенную для пищи хозяйственную птицу! Всё величие, вся честь, белизна перьев остались в воде для скотины. На глазах Кесслер появились горячие слёзы, они блеснули жалобно и соскользнули с пунцовых щёк.       В горячке ей привиделся и дед-гладиатор в волосатом шлеме, и лебедь, превращающийся в курицу, и звёзды в бочке складывались во всевозможные оскорбления. Вакх издевался над ней, как только мог. К счастью, бог вина сжалился над несчастным майором и прекратил вращать мир перед его глазами. Вода вновь стала холодной, ночь тёмной, а дверь нужников, как прежде, невыносимо скрипучей. Когда та протяжно издала противные звуки, а затем ухнулась о дверной проём, Рейн вздрогнула. Не почудилось ли ей? Не призрак отца пришёл ли к ней с важным сообщением с того света? Чтобы там ни было, мрак не давал ей увидеть, что делалось в нескольких шагах.       Шмыгнув носом, Рейн отцепилась от бочки и пошла к отхожим местам, намереваясь поймать «приведение». Тощий месяц светил плохо. Однако Кесслер упрямо шла к источнику шума, пока не наткнулась на ведро и не опрокинула его. Металлическая ёмкость с грохотом покатилась по земле, звонко и задорно гремя ручкой. Кесслер даже присела от страха, впрочем, не без повода. Привидение, за которым она охотилась, прошмыгнуло у белоголовой за спиной, вцепилось, словно ястреб, в её рубашку и потащило в темноту, подальше от ведра. Она не пискнула, только инстинктивно подняла руки, намереваясь освободиться от цепких рук, лап, клешней, щупалец или что там обычно есть у потусторонних сущностей.       Ещё мгновение и её спина соприкоснулась с чем-то очень мягким и хрустящим, как сено… Не успела Рейн оправиться от падения, как к её лицу прикоснулось что-то тёплое, мягкое и покрытое длинными жёсткими волосами. Вот тут-то майор и позволил себе закричать. Темнота вдруг ответила на её крик ржанием.       — Тихо! — мрак не только умел ржать, но и изъясняться по-человечьи, причём довольно знакомым голосом.       Кесслер сжалась в комок, закрыла голову руками и крепко зажмурилась. Ей казалось, что её утащили в Ад.       Запахло жжёным керосином. Разве глубоко под землёй черти пользуются керосином? Определённо, нет. Рядовая медленно раскрыла глаза, сначала правый, потом левый. Первое, что она увидела — одуревшую от страха вороную лошадь, которая буквально прилипла к деревянной стене загона, второе — поплывшего от хмеля капрала с керосинкой в руках. У Кесслер только так челюсть ослабла. Вот как, значит, приведения и черти вместе взятые выглядят! Право, мелкий бес!       Она молчала, не зная, как ворочать языком, чтобы появлялись слова. По этой самой причине Рейнгольт безмолвно таращила глаза на капитана Разведки, будто рыба на базаре. Аккерман, едва держащийся на ногах, тоже не торопился с разговорами.       Постояв какое-то мгновение на месте, низкорослый мужчина повесил фонарь на гвоздь — тускловатый свет лёг неровными пятнами на стены и пол сарая. Пользуясь моментом, рядовая осмотрелась по сторонам. Низкий деревянный потолок, белёные стены, три загона для лошадей, один, кстати, был пуст, несколько тюков с сеном, сёдла на перекладинах, дюжина конкурных хлыстов… Нечего говорить, она здесь ранее не бывала, ибо всё ей казалось каким-то странным и малознакомым, кроме лошади. Кобыла вороной масти, пожалуй, второе в мире существо, поладившее с Аккерманом, и единственное чёрное пятно во всей гнедой кавалерии Разведкорпуса.       Тут Кесслер опомнилась и вспомнила слова Леви, произнесённые им перед началом их глупого турнира, а именно о том, что в случае проигрыша она не вылезет следующий месяц из конюшни. Протолкнув набравшуюся слюну в пересохшую глотку, девушка посмотрела на «конкурные снасти» и услышала щелчок выездкового хлыста. Как интересно разворачиваются события! Теперь Рейн уже начала сомневаться в значении фразы: «не вылезешь из конюшни следующий месяц».       Леви тряхнул головой, будто отгоняя морок, а затем принялся высвобождать пуговицы из петель, которые располагались ближе к воротнику. У Рейн глаза пупом пошли. Неужели её самые страшные опасения подтвердятся? «Нет. Должно же быть этому разумное объяснение!», — думала она. Впрочем, о каком разуме могла идти речь? Что началось необыкновенным образом, то тем и должно закончиться. Её никчёмная душонка во власти мерзкого случая, которым теперь уже вольна распоряжаться Немезида.       Мужчина сделал неловкий шаг, качнулся и рухнул, как подстреленный, на сено рядом с Кесслер, затем перекинул руку через живот рядовой, подобрался теснее и утих. Через какое-то мгновение, когда к Рейн вернулась мыслительная способность, она заметила, что капитана, оказывается, сморил сон.       Вороная кобыла в загоне фыркнула и опустила голову.       Долгое время пепельноволосая не могла поверить, что Аккерман, действительно, спит. Это шутка, уловка, сон кошмарный или приятный, но не реальность.        Более или менее протрезвевшую голову Рейн атаковали тучи вопросов. Почему она? Почему он? Почему сегодня? Почему здесь? И другие «почемучки» бодрыми стайками кружились в её мыслях. Но беда ещё в том, что навряд ли ей удастся спросить напрямую капрала о том, что произошло или почему не произошло. К слову, Кесслер по-прежнему казалось, что в планах Леви было совершенно другое. Однако эта идея теряла всякое правдоподобие. Здесь что-то другое. Что-то, что имеет, возможно, свою предысторию, которая сидит за этим широким лбом, обтянутым белой кожей.       Прошло без малого около получаса, конечности Рейн, в особенности, травмированная в прошлом спина, начали деревенеть, а каждый мускул наполняться болью. Чтобы добиться хоть какого-то облегчения, она вытянула доныне согнутые в коленях ноги. Проделала эту процедуру Кесслер очень медленно. Жизненные соки сразу же хлынули в похолодевшие стопы.       Рейн посмотрела на капитана.       — Спит, зараза, — проговорила он себе под нос.       Самым верным выходом из этой ситуации является побег. Кесслер попыталась отползти, приподнять руку мужчины, пригвоздившую её тело к сену. Но никак у Рейн не получалось заставить спящего капрала выпустить её из заточения, он вцепился, как голодная пиявка, и всё тут! Как в таком маленьком человеке может быть сила пятёрки тяглых жеребцов? Впрочем, Рейнгольдт стала понимать, почему Леви прозвали «грозой титанов». Страшно представить, с какой мощью эта самая рука, вооружённая клинком, обрушивается на титанов. Она невольно поёжилась, представив зачем-то себя на месте безмозглых здоровяков.       Вокруг керосинки кружилась всякая крылатая тварь, начиная от серых ночных бабочек, заканчивая какими-то дрозофилками. В оконце глядел мутный кусок луны. За стенами сарая ни души, кажется, что даже все цепные собаки поснули. Кстати, о сне. Веки Рейн становились с каждым мгновением тяжелее. Усталость, накопившаяся за день, давала о себе знать. К тому же для младенческого сна, которым она бы хотела забыться, но упорно сопротивлялась, есть все условия: ароматное мягкое сено, ненавязчивый свет и тёплый капитан Разведки под боком. Любая бы курсантка душу бы дьяволу продала за такое счастье, свалившееся на Кесслер. И вопрос: а стоит ли вообще возмущаться и сетовать на судьбу? Беловолосая вновь взглянула на мужчину, на его расслабленное лицо, на котором уже зарождались морщинки. И поняла для себя, что рыпаться нет смысла. Главное, чтобы после этого недоразумения не расползлись слухи. Уж злые языки, как водится, хуже пистолетов. Однако рядовая для себя определила, что к рассвету её тут не должно быть.       Рассматривая под потолком запылённую паутину, которую трогал сквозняк, Кесслер почувствовала, что рука Аккермана ослабла — примятый к позвоночнику желудок ощутил свободу. Рейн замерла, предвкушая радость освобождения. Но не тут-то было. Во сне капитан выгнулся дугой, расправляя, видимо, затёкшие мышцы, одновременно мазнул пальцами бывшего майора сначала по боку, а затем остановил ладонь на сплющенной силой тяготения груди. Лицо Кесслер налилось кровью, по телу пробежали мурашки. Всё, прощай холодный рассудок! Но пока он ещё всё-таки есть, Рейнгольдт кинулась решать простую задачу: как ей поступить. Девушка металась между «броситься в омут» и «рвать когти». Второй вариант ей симпатизировал больше. Остатки чести дороги!       Вжавшись спиной в сено, Кесслер медленно и проворно выскользнула из «объятий» Леви Аккермана, встала на ноги, затем рванула к двери, налегла на ту плечом и вывалилась наружу. Капитан и ухом не повёл.       Ночь встретила бывшего майора холодно, кусала за пунцовые щёки и хватала за влажную рубаху. Кесслер неслась опрометью к своему корпусу, как ужаленная савраска.              

***

             Солнце поднялось над лесом, а солдаты Разведки уже отбегали свой утренний марш-бросок и тянулись стройной гусеницей в столовую. Среди них неизменно мелькала седая голова опального майора Рейнгольдт Кесслер. Девушка пока не попалась на глаза любопытному молодняку, из-за которого случилась вся история с вином. Оно и к счастью.       Сквозь шум и гам, рвущий помещение для завтраков, обедов и ужинов, звон и шелест ложек по тарелкам звенели голоса рядовых. Говорили об Аккермане — слагали новые небылицы по поводу его отсутствия. На одном конце стола отдельные лица сражали публику вестью о том, что капитана вызвали срочно в город, на другом — о невероятном поводе, собравшем всё командование Разведкорпуса на офицерском собрании. К слову, Ханджи тоже не было видно. Действительно, а где она?       В ту минуту, когда уже все отметили отсутствие учёной, Зое была на заднем дворе. Брюнетка косо смотрела на опрокинутое ведро, покрытую инеем бочку в тени сарая. И, приглядываясь ко всем этим странным следам человеческого присутствия, она пришла к конюшне, где стояли скакуны командования.       Убрав со лба засаленные бурые пряди, майорша заглянула внутрь конюшни и встретилась с блестящими глазами вороной кобылы. Девушка опустила взгляд ниже и опешила — на сене сладко дремал капрал.       — Нашлась пропажа, — проговорила Ханджи и нырнула в помещение.       Брюнетка упала на колени, подползла к Аккерману и тронула мужчину по плечу, сначала осторожно, потом не очень. Леви тут же вскочил и начал шарить глазами по сторонам, видимо, пытаясь сообразить, где он или который час. Обрывки прошедшей ночи кружились в его голове сумасшедшей каруселью.       — Ничего не хочешь мне сказать?       Леви задержал на мгновение мутные глаза на сослуживице, а затем начал заглядывать той за спину. Искал…       — Нет, — вытащив из головы сено, угрюмо проговорил мужчина.       Капрал коснулся большим пальцем левой руки до ладони правой, вспомнил о мягкости женского тела, которое он трогал, а потом сказал:       — А что говорить? Сама знаешь, ничего не было.       — Что значит «ничего»? — округлила глаза Зое, которая постепенно выходила из себя.       — Так. Ничего. Ночь была холодная, вот, что было, — шмыгнув носом, ответил капитан Разведки. — Уже обед?       — Обед, твои больше жужжат о тебе, нежели ложками работают.       Аккерман потянулся, поднялся на ноги и, миновав Ханджи, выглянул на улицу. Солнце лизнуло мужчину тёплым лучом по отлёжанной щеке, на которой отпечатался рисунок высушенных стебельков.       — Ночь ему была холодной! — ворчала Зое в конюшне.       Учёная что-то ещё бубнила себе под нос. Между тем Леви, воткнувшись плечом в дверной проём, посмотрел сначала на блестевшее на припёке ведро, а затем на тёмно-зелёную полоску леса и думал: «А ночь была всё-таки тёплой, правда, недолго».