Стасик проснулся

      Стасик проснулся от чудовищной головной боли. Пить хотелось ужасно, солнце светило прямо в лицо, а пошевелиться и вовсе было невозможно. В голове ещё бились всполохи-воспоминания вчерашнего празднества. Настойка слишком коварной оказалась. Стасик бы и не пил вовсе, да о-папа всё подливал и подмигивал. В общем-то, вчера все напились. Ну как же — свадьба, такое событие!       Может, и драка была, кто знает. На последней свадьбе, где был Стасик, знатный мордобой был. Причём подрались между собой оба молодых супруга. А вчера брачевался Никита, дальний родственник Стасикова о-папы. Правда, здесь, в Ямах, все друг другу родственники, куда ни плюнь, обязательно попадёшь в какого-нибудь семиюродного племянника третьего мужа четвероюродного шурина.       Как Стасик домой попал, он не помнил, но даже раздеться умудрился и постель разобрать. Теперь в лицо светило мартовское утро, а за стеной оба папы переговаривались и телевизор бубнил. Шевелиться по-прежнему было тяжело, и до Стасика вдруг дошло, что на нём кто-то лежит. Он одеяло откинул, а поперёк груди загорелая мускулистая рука, и на бедро нога закинута — по весу больше похожа на слоновью.       Стасик отчаянно завозился, но выползти не смог. Рука убралась, из-под одеяла появилась взлохмаченная голова, и Стасик чуть не заорал. Рядом лежал не кто-нибудь, а вчерашний приезжий амбал-омега, что всю свадьбу с него глаз не сводил. Этот громила даже женихов собою затмил. Ещё бы, с такой-то комплекцией! Стасик с дружками хихикал, гадая, какой же у такого омеги может быть альфа.       — Метра четыре, наверное, что в высь, что в ширину, — хохотал Гоша. — И в самолётном ангаре небось живёт.       Может, альфа его и жил в ангаре, но сейчас сам омега почти лежал на Стасике. И, похоже, голый. Имя его Стасик не помнил, но, судя по вчерашнему рассказу папы, тоже кто-то из его дальних родственников. Шкафоподобный омега полёживал спокойно, словно не в Стасиковой комнате, а у себя дома, смотрел и улыбался так… ну будто он вместо Стасика чемодан с деньгами увидел.       — А вы… вы как здесь оказались?       — Ты сам меня позвал, — омега продолжал безмятежно улыбаться.       — Я-а-а? — Стасик облизал пересохшие губы. — Са-а-ам?       — И был великолепен!       Стасику ещё хуже стало. Омега выпростал из-под одеяла руку, намереваясь нежно погладить по голове, и Стасик невольно отшатнулся, вжимаясь в стену. Бицепс почти с его шею! Кровать у Стаса была узкая, и омега-переросток почти всё пространство собою занял.       — Вот плохо, что ты в меня спустил, — продолжал улыбаться белобрысый шкафчик. — Я ведь предлагал резинку, но ты такой нетерпеливый был.       Стасик вскрикнул и зарылся под подушку. Сверху сочувственно погладили по голой спине и по заду норовили, отчего Стасик задёргался, и его послушно накрыли одеялом.       А час спустя, сидя за столом и прижимая ко лбу мокрое полотенце, Стасик беспомощно переводил взгляд с одного родителя на другого.       — Мало мне проблем, мало? — ругался отец, гневно сверкая глазами. — Васькиному жигулю в бок въехал, Михе двадцать штук должен, так сынок ещё обрадовал. Познакомиться с омегой не успел, а уже в постель тащит. В собственном доме бордель устроил! Вот спасибо!       Папа ходил по комнате, картинно заламывая руки и стеная о позоре, и Стасику в другой раз это странным показалось бы, но сейчас ему было слишком плохо, соображалось с трудом, и смотрел он больше на омегу, что рядом сидел. Свежий и сияющий, будто и не пил вчера. Хотя… такому лосю и ведра, поди, мало будет.       Он тоже пытался делать виноватое лицо, но то и дело расплывался в улыбке. Огромный, выше Стасика на добрую голову, и весь состоящий из железных мышц. Плечи широченные, а мускулы на груди грозили рубашку порвать. Глаза синие-пресиние, и весь такой… ну, явно не местный. И ногти перламутровые, и волосы так красиво уложены.       У Стасиковых знакомых омежек при всём старании так не получалось, а этот небрежно рукой по шевелюре провёл — и будто из рекламы шампуня вылез. Стасик раньше таких только по телику в разных шоу видел.       Папа накрыл на стол, и качок этот белобрысый, будь он неладен, тут же схватил хлеб и стал маслом мазать. Стасу при виде еды сделалось нехорошо, и он только успел на крылечко выскочить, как его вывернуло. Потом слабость накатила, и очень захотелось залезть обратно под одеяло и полежать. Но когда Стасик вернулся, стало не до постели. Родители с приезжим омегой уже успели договориться.       — Нам такого позора не надо, — твёрдо сказал папа. — Не хватало, чтобы соседи пальцем показывали. И так уже… Олег сказал, что у него знакомые в ЗАГСе, завтра же и распишетесь.       Амбал закивал с готовностью.       — А чего тянуть, верно, малыш? Не подумай, что я заставляю, но без резинки же сексом занимались, — вздохнул он. Попытался виноватую рожу сделать, но не получилось. Опять в улыбке расплылся и сунул бутерброд в рот. Судя по вытянутому папиному лицу, пятый, наверное.       У Стасика ноги задрожали.       — Какой Олег? Я ещё и с Олегом переспал?       Теперь у омеги лицо вытянулось:       — Олег — это я. Правда, свои Лёкой зовут. И ты вчера звал…       — У вас же нету этой… — промямлил Стасик. — Ну, этой самой…       — У моего папы тоже течки не было, когда он мною забеременел, — на полном серьёзе сказал Лёка. — Бывает…       Теперь у Стасика тряслось всё. Думалось плохо — страх затопил. Он и эта глыба? В ЗАГС? Мужем? Стасик в ужасе попятился, но родители смотрели грозно. Говорили что-то, но Стасик не слышал. И только когда отец припечатал кулаком по столу, очнулся.       — Я сказал: замуж выйдешь! Мне Степана хватило, старшего нашего балбеса, с его уродом, так ты ещё? В гроб нас загнать хочешь? И без тебя проблем хватает.

***

      Лёка с утра натурально бесился. Уговорил его на поездку собственный папулька, получивший от дальней родни приглашение на свадьбу. Ехать на такси он не хотел. Зачем такси, когда собственный водитель имеется? А в результате Лёка поехал один, потому что папа получил ещё одно приглашение, на этот раз на юбилей, и не чёрти куда, в Верхние Ямы, а в один из лучших ресторанов в городе. И, чертыхаясь, Лёка попёрся на свадьбу с конвертом в кармане и букетом белых роз на соседнем сиденье.       Верхние Ямы своё название полностью оправдывали. Вроде поселок, а вид — деревня деревней, двухэтажные кирпичные дома то и дело сменялись кособокими деревянными домишками. Может, летом и ничего, со всякими цветочками и кустиками, но не сейчас, когда деревья были ещё голые и унылые дома, одинаково серые от сырости, смотрели на Лёку маленькими окошками.       Дороги размыло, ухабы и ямы. Лёку растрясло порядочно, пока добрался. По счастью, брачующийся родственник жил как раз в двухэтажке. Хоть квартира и напоминала собачью конуру размерами, зато туалет с ванной. Внутри куча разряженного народу — не развернуться.       При Лёкином появлении все притихли, кто-то даже присвистнул. Сам Лёка лишь ухмыльнулся — привык. Почти все — близкая и дальняя родня. Некоторых из них Лёка в лицо всё-таки знал, но большинство смутно, по фотографиям.       Свадьбу в местной школьной столовке праздновали — Лёка окончательно обалдел. Благо никуда уже не ехать, школа аккурат через дорогу. Лёка подумал, что удобно будет смыться незаметно через пару часов и укатить домой.       Молодые приехали в школу на чёрных от грязи жигулях, позади ещё микроавтобус с нарядной толпой. Визги и крики оглушили. Лёка вручил букет красивому кудрявому омеге, сунул руку жениху-альфе и наконец-то плюхнулся за стол. Толстый мужик рядом тут же начал ухаживать, накладывая полную тарелку.       А чуть позже принялся посвящать Лёку в запутанные ветви генеалогического древа, решив с непонятной балды, что ему это невероятно интересно. А у самого Лёки, которому эти знания на хрен не были нужны, вскоре уже стало в ушах шуметь.       За столом горланили кто кого переорёт, и Лёке, обожравшемуся винегретом и неожиданно вкусными голубцами, хотелось на свежий воздух, а ещё больше сесть в машину и умчаться домой, где так тихо и спокойно. Но и вечером уехать не получится, потому что в Лёку почти насильно влили первую рюмку, а следующие он уже пил сам, лишь бы не орали над ухом, уговаривая.       И вот тогда он увидел Стасика. Молоденький альфа светился как солнышко на фоне расфуфыренной полупьяной толпы. Лёка разом оббежал глазами стройную фигурку, от длинных ног до копны тёмно-рыжих кудрей, и залип на его миловидном личике. Носик тоненький, ресницы длинные и тоже рыжие, и даже глаза золотистые. Стасик клевал салатик, сидя неподалёку, и порой вздрагивал, когда рядом начинали орать: «Горько!»       Лёку самого раздражало это ежеминутное «горько», а также сидящий рядом дядька, который продолжал настойчиво Лёку опекать и даже на постой определил к себе, не спрашивая его самого. И тут всё разом ушло на задний план — Лёка видел только блестящую макушку. От всезнающего соседа по столу вскоре узнал, что мальчик ему приходится хрен знает каким племянником.       Сам рыжик Лёку тоже заприметил — да его при всём желании нельзя было не заметить. Глаза у Стасика изумлённо расширились, и он тут же стал перешёптываться с соседом и хихикать. Лёка в ответ широко оскалился. Улыбка у Стасика тут же сползла. Поёжился, будто замёрз, отвернулся и больше не поворачивался. А вот Лёка глаз с него не сводил. И когда он на улице подловил Стасикова отца, вышедшего покурить, то в своём решении уже не сомневался.       Пётр — так звали родителя чудесного рыжика — смотрел насмешливо и всё по поводу Лёкиной внешности проходился. Стоящие рядом мужики похохатывали, пока Лёка не взялся рукой за резной кончик прута на ограде и легонько, будто играючи, согнул. Мужички разом дёрнули в стороны, а Петра Лёка попридержал. Тот сразу заикаться начал:       — Чего я такого сказал? Ну здоровый, ну и что? Нормально…       — Вот и я про то, — кивнул Лёка и, держа Петра за пуговицу на пиджаке, к воротам привёл, кивнув на стоящий неподалеку свой внедорожник: — Нравится?        — Ха! Ещё спрашивает!       — Четыре миллиона отстегнул, — гордо сообщил Лёка. — А хочешь, подарю?       Пётр хохотнул.       — За так, что ли?       — За так в нашем мире ничего не делается, — хмыкнул Лёка. — В обмен на сына.       Пётр глупо глазами захлопал:       — Ты пьян, что ли?       — Пьян ты, а я дело предлагаю. Замуж хочу за твоего сына. Я тебе тачку, а взамен Стас уезжает со мной.       — Не, — захихикал Пётр. — Ты, конечно, богатый и тачка твоя — сказка, но только Стаська за машину не купится. Ты в зеркале-то себя видел? Рожа ещё ничего, а вот остальное… Пришибёшь его и не заметишь.       — И миллион сверху. Наличными. А за сына не бойся — будет у меня как сыр в масле кататься.       — Миллион, — хрипло прошептал Пётр, трезвея сразу. — И тачка четыре… Это сколько же? Это пять, что ли, получается?       — Да вроде того. Для любимого свёкра ничего не пожалею.       Пётр губы облизал.       — А как же мы того… Стаську-то заставим? Нет, ты, конечно, красивый и вообще омега видный, но уж больно сильно видный. Аж за версту видать. Может, лучше Стëпку заберёшь, старшего нашего?       — Я хочу Стаса.       — Ну, в принципе…       — Я тебе дам принцип! — нарисовался из ниоткуда Петин муж Аркадий, о-папа Стасика. — Додумался, старый чёрт, сына на тачку менять. Да ты на бутылку его сменять готов.       Лёка вздохнул и, сняв с руки сверкающие, не по-омежьи массивные часы, сунул Аркадию. Тот вытаращил глаза.       — Золотые?       — С бриллиантами, — кивнул Лёка. — У меня ещё есть, из белого золота. Тоже ваши будут.       — Мы так-то не против, — промямлил Аркадий, надевая подарок на запястье. — Ты парень привлекательный. И бизнес свой, опять же.       — Туристическое агентство у него, — со знанием дела доложил Пётр. — Я уж выяснил. Наш у него будет как эта… сметана в майонезе. Вот только как Стаську заставим?       Лёка засмеялся, а Аркадий и вовсе не слышал — смотрел, как при свете уличного фонаря искрятся камешки на циферблате его новых часов, и улыбался довольно.

***

      Новоявленный жених счастлив был до безобразия. На Стасика глядел и порой вроде как виновато, но переводил взгляд на мешок картошки и банки с огурцами, что будущие свёкры в багажник совали, и начинал смеяться. Позже Стасик так и не смог понять, как так быстро всё получилось. Чемодан с вещами, как оказалось, был уже собран заранее, и Стасик лишь глазами хлопал. Только что он был дома — и вот уже в машине сидит. Пока мчали по шоссе, Стасик думал лишь о том, как с новой тошнотой справиться. На омегу рядом и глянуть боялся.       Разглядывал свои руки и вспоминал пренебрежительные фыркания родни, недоумевавшей, почему у приземистых и коренастых Ивановых такой сынок получился. На пришлого молодца не свалишь — Стасик рыжий в деда, но вот фигурой непонятно в кого уродился.       — В кого надо, в того и уродился, — огрызался обычно его о-папа. — Не чета вашим, косопузым. А уж нашему Стасиньке такого принца найдём — обзавидуетесь.       Кто же знал, что этот принц окажется жуткой пародией на омегу. Ну ладно высокий, но зачем так качаться? Понятно, что идиот. Судя по машине и костюму — богатый и явно не глупый идиот. Смотрел на Стасика как на собственность и так ухмылялся, что противно делалось.       Стасик отвернулся. Плохо — не сказать как! От езды ещё укачало, и желудок хоть и пустой, а всё равно скакал. Стасик даже в туалет на заправке не вышел — сил не было. Омега с идиотским именем Лёка заправил машину и дверь со Стасиковой стороны открыл. В одной руке минералка, в другой баночка пива.       — Полечишься?       Стасик схватил минералку, разом ополовинил, и его неожиданно снова вывернуло, даже на Лёкины брюки попало. Омега вытащил его, легко, как пушинку, и Стасик ещё долго задыхался от рвотных позывов. У амбала лицо было жалостливое, от недавнего счастья и следа не осталось. Усадил бледного Стасика назад и сиденье откинул.       — Ты уж потерпи. Я потихонечку поеду.       Стасик ожидаемо не ответил, и омега виновато вздыхал рядом, не спеша трогаться с места.       — Не сердись на меня. Потом сам спасибо скажешь, что из этой Верхней Навозной Ямы тебя вытащили.       Стасик снова промолчал. Омега повздыхал и тронулся с места. По приезде Стасика заставили что-то съесть, что — он не помнил, и уложили отдыхать. Квартиру будущего супруга лишь мельком увидал. Ну богатая… Что он, по телевизору такого не видел?

***

      Когда-то давно маленький Лёка мечтал, что его альфа будет самый красивый и сильный на свете. Но сложилось иначе. Длинного и тощего Лёку дразнили в школе, и, не выдержав, лет эдак в четырнадцать он начал качаться. Сцепив зубы, отжимался, качал пресс и за отсутствием гантелей поднимал на вытянутых руках тяжёлые книги.       Папа приходил в ужас и визжал, отец посмеивался, а Лёка упрямо продолжал. Через два года дразнить его перестали, когда самый рослый альфа в классе улетел в угол от его затрещины. Теперь двухметровый и почти стокилограммовый Лёка в сильном альфе не нуждался. Он ходил в тренажёрный зал и, наглядевшись на таких же, как и он, накачанных альф, мечтал уже о другом.       Идеал вырисовывался неясным, чего хотелось, Лёка сам не знал. Был короткий роман с преподавателем вуза, затем ещё с сотрудником собственного агентства. Этот тварёныш мало того, что ничего толком не умел, так ещё у себя на странице фотку Лёки в одних трусах повесил, за что и был вскоре послан и уволен. В течки Лёка звонил мальчикам из определённой фирмы. Затаривался продуктами, запирался на два-три дня и, натраханный досыта, со спокойной душой отстёгивал любовнику гонорар.       От увиденного на свадьбе рыженького альфы Лёку будто током шарахнуло. Вот он, тот самый! Тот, кого Лёке в жизни не хватало. Само очарование! И совершенно неважно было, каков он в постели — Лёка сам всему обучит. Главное, чтобы это чудо рядом было. Проинструктированный Аркадий сына усердно поил.       Стасик окосел быстро — ему много и не надо было. Вскоре уже хохотал и рвался в пляс. Вокруг нарядные омежки, по возрасту и телосложению, несомненно, ему больше подходящие, но Лёка лишь улыбался — пусть вьются. Вскоре он тащил к машине обоих: и Стасика, и его нажравшегося на радостях о-папу.       Жили они не в квартире, как Лёка надеялся, а в собственном домике, маленьком и убогом. Лёка скинул сопящего будущего свёкра на кровать и унёс Стасика в маленькую каморку. Только кушетка и шкаф старый, больше ничего в ней и не поместилось. Уложив и раздев Стасика, едва слюну не пустил. Альфа стройный и изящный. Он никогда не заматереет и навсегда останется хрупкой статуэткой, даже когда станет седовласым дедулей. Грудь безволосая с маленькими сосками, от пупочка рыжая дорожка к паху, и там в кудряшках мирно спал розовый член.       Лёка от восторга чуть в штаны не кончил. Скинул с себя одежду и тоже нырнул под одеяло. Матрас тонкий, комкастый, одеяло — одно название… Стасику только посочувствовать, как он, бедняжка, спал все эти годы. Ничего, следующие ночи он будет спать как король. У Лёки полы с подогревом, ортопедический матрас на гигантской кровати и подушки из гусиного пуха.

***

      Открыв глаза, Стасик испугался не на шутку. Комната чужая, огромная, сам Стас на диване под меховым пледом. Всё произошедшее оказалось не диким сном, а явью. Прошёлся по комнате, выглянул в окно и отпрянул. Высотища! Откуда-то из недр квартиры музыка слышалась, и Стасик побрёл на звуки.       Громила на кухне возился, и всё вокруг было огромное, под стать ему. Он опять как дурак обрадовался, и улыбка его Стасика стала раздражать. Омега не заметил, закружил вокруг, аки заботливый папа, усадил на высокий табурет и чашку подал. А в чашке бульон прозрачный. Не ложкой есть, а пить, оказывается, да ещё пирожком закусывать.       — Мы действительно переспали? — тихо спросил Стасик.       Омега кивнул. Морда честная-пречестная. Сама морда ничего так… большеглазый и улыбчивый. Ох, не был бы таким здоровяком… Даже не верилось, что смог такого быка в постель уложить.       — Завтра же распишемся, — говорил тем временем омега. — Я уже договорился. По-скромному, значит. Впрочем, если ты хочешь свадьбу, можем потом организовать. Хочешь — тут, а хочешь — в Ямах своих.       — Не хочу, — поёжился Стасик. Народ ещё смешить не хватало. И Стасик вздохнул.       — Не вздыхай так тяжко, — весело сказал женишок. — Тебе у меня понравится.       — Не понравится! И ты мне не нравишься! — выпалил Стасик. — Я уверен, что ты всё подстроил. Поэтому папа меня и подпаивал. Я тебя никогда не полюблю, понял! Может, на бумаге я и буду мужем, но до тебя в жизни больше не коснусь, и ты до меня не дотронешься! Будешь впредь думать, под кого ложиться.       Жених от удивления привстал, и Стасик отпрыгнул. Такой двинет, и мокрого места не останется. Отскочил и глазами по кухне заметался. А жених опять фыркнул.       — В ванной замок есть. Можешь запереться и поплакать.       У Стасика глаза яростно засверкали.       — Не дождёшься! Я не боюсь какого-то омегу-переростка!       — Значит, запираться и плакать не будешь? — уточнил омега. — Очень хорошо. Тогда едем в магазин. Ты не обижайся, но ходить в этом ты не можешь. Что мои друзья подумают?       — А я здесь, чтобы перед друзьями хвалиться?       — Нет, конечно, — опешил омега.       — Тогда и наряжаться мне ни к чему. Ты меня получил, и достаточно.       — Нормально! — крякнул омега. — Что же я получил, если и трогать нельзя, и наряжать тоже? Нет, не пойдёт. Или я тебя наряжаю, или трогаю. Третьего варианта нет.       Стасик нахохлился.       — Тогда наряжай.       — А может, всё-таки лучше потрогаю?       — Я орать буду, — предупредил Стасик.       — Я тоже, — с придыханием сказал омега. — Люблю в постели поорать, прям сил нет!       Стасик круто развернулся и сиганул из кухни, а вслед только обидный смех раздался.

***

      Рыжий котёнок коготки показал — это Лёке понравилось. Не мямля и не ссыкло — уже хорошо. Правда, после выпада на кухне сдулся и безропотно дал себя отвезти в магазин. Лёка обвешивать его бирюльками не собирался, только необходимое приобрести на первое время, чтобы мальчик действительно себя куклой не чувствовал. Обновки Стасика не порадовали, он косился на продавцов и громко сопел. Всю поездку Лёка развлекал его как мог — Стасик не вёлся и даже не улыбнулся ни разу.       Вечером его пытались удивить яствами, заказанными из ресторана. Заказывал Лёка наспех всё подряд: и из грузинского ресторана, и из французского. Подумал и роллы с пиццей заказал — куда же без них. Стасик пытался вести себя независимо, но глазами голодными по столу шарил. Цапнул ролл, пожевал и поморщился:       — Гадость какая!       Но сациви съел с удовольствием и хачапури по-аджарски закусил.       — Где я спать буду? — спросил он.       Лёке хотелось посидеть с ним ещё и, может, разболтать хоть немного, но настаивать он не стал. Отвёл в гостевую спальню и оставил отдыхать. Разум Лёки говорил, что мальчика лучше пока не трогать, задница же верещала тащить его в своё логово. И Лёка искушению поддался.       Дождавшись, когда Стасик уснёт, как и в первый раз, подлёг осторожно с краю. Трусы, правда, снимать не стал, да и Стасик в боксёрах и футболке посапывал. Лёка ограничился тем, что обнял спящего Стасика, и тоже задрых спокойно.       Утро встретило тычком под ребро — Стасик возился под ним, пытаясь выбраться.       — Рано ещё, — пробормотал Лёка, прижимаясь к тёплому телу, и услышал писк снизу:       — Пусти, я писать хочу!       В постель Стасик ожидаемо не вернулся, и Лёке тоже встать пришлось.

***

      В ЗАГСе их уже ждали. Стасик, ставя свою подпись, чуть не заплакал. И не то чтобы он свою свадьбу по-другому представлял. Он вообще никак не представлял, и уж точно не со здоровяком-омегой. Стасик старшему брату завидовал. Стёпе на родительский указ всю жизнь наплевать было. Шлялся, где хотел, и спал, с кем хотел.       А теперь и вовсе с бетой жил и не тужил. Папы ругались, тоже вопили, что Степан семью опозорил, а тот, не стесняясь в выражениях, сказал, что ему наплевать. Стас же послушный. Убедившись, что старший сын с характером, родители все усилия приложили, чтобы младшенький покорным и тихим был.       Ещё сутки Стасик от шока отходил. В гостевой спальне закрылся и носу не показывал. Лёка стучал, уговаривал, в конце концов ставил на стул поднос со вкусностями и уходил. Стасику хотелось домой, в свою хоть и крошечную, но такую родную комнату. И пусть тесно и нужник на улице — зато дом. Стасик с неприязнью разглядывал новую комнату. Большая, к огромному окну подходить страшно.       И зачем такое нужно? Пока вымоешь — руки отвалятся. А таких окон Стасик шесть насчитал, включая кухонное. Балкон огромный, но разве сравнить с их садом? И яблони там, и сливы, а в смородине Стасик, когда маленький был, заблудиться мог. А на балконе что? Ну, лучок можно посадить, помидоры, пожалуй…       Стасик вздыхал, ему плакать хотелось, но он сдерживал себя. Не хватало ещё разнюниться, как сопливому омеге. А этот… муженёк хренов довольный ходил. Стас слышал, как он порой что-то напевал.       На следующее утро омега его всё же вытащил. Балаболил без остановки, квартиру показывал, говорил, что ему, Стасу, надо будет в автошколу пойти, а со следующего года и учиться дальше, если захочет. А не захочет, так и не надо. Стасик глазами захлопал. Как это не надо? На хозяйстве, что ли? Омега его, значит, фирмой своей руководить будет, а он по дому в фартучке бегать? Обидно.       Снова вдруг братец вспомнился. Хрен бы Стёпку вот так поехать заставили. На него где сядешь — там и слезешь. А вот на Стасике кататься сколько угодно можно. Вот затем он Лёке и понадобился. Командовать и ездить на нём. Автошколу, говорит… А куда ездить-то? На рынок за картошкой? Лёка страдания Стасика замечал, всё тормошил и обнимал.       Ну хоть целоваться не лез, а лишь тискал, как котёнка. Один раз и назвал котёночком. Стасик неожиданно для себя взвился и глазами полыхнул. Котёночек? Омега понял и, смеясь, руки поднял.       — Ну конечно не котёнок — прости, прости! Тигрёнок боевой! И такой же рыженький!       Всё-то у Лёки дома не так. Лампы чудные без абажуров и занавесок нет, только жалюзи болтаются. Как в кабинете у директора школы. Вроде и красиво, а вроде и нет. Только и удовольствия, что полы тёплые, так приятно босиком ходить. А еду по телефону заказывает, вот дурной. И дорого это, да и вкуснее своё, домашнее. Папы картошку дали, и огурчиков, и грибочков.       Можно и настоящий супчик сварить, а не ту воду, что Стасик вчера хлебал. И картошечки пожарить вместо этих ролл — гадость несусветная. О-папа его изумительно картошку жарил. Вспомнив родителей, Стасик опять пригорюнился. Отдали сына первому попавшемуся. Радуются, наверное… И вдруг встрепенулся:       — А твои родители… Они знают уже?       На Лёкино лицо тень набежала.       — Знают, — вздохнул он. — Вечером приедут — готовься. О-папа мой такого в жизни не простит. Да ты не бойся, лает много, но не кусается. Он всегда всем недоволен. С соседями в ссоре, друзей моих гонял. Что в нём отец нашёл — ума не приложу.       Это знакомство Стасик надолго запомнил. Во-первых, Лёкин отец оказался таким же невысоким и худеньким, как и он сам, а омега-папа высоченным, как жердь. Правда, стройным. Очень красивым и нарядным, как в модных журналах. И визгливым. На Стасика смотрел, бешено сверкая глазами и трясясь от ярости. На вежливое «здравствуйте» даже не ответил. И такого наговорил! Сына назвал придурком, а Стасика карманным альфой.       — Ты хоть немного соображаешь! — кричал он. — Первого попавшегося мальчишку в дом привести! Деревенщину неотёсанную! Он хоть унитазом умеет пользоваться? А лифтом?       — Папа! — рычал Лёка. — Прекрати!       — Для чего тебя в институте учили, в Англию посылали? Для чего я тебя с такими людьми знакомил? Ну ладно бы просто потрахаться захотел, я бы понял… Там, кстати, хоть есть чем тебя трахать?       — Папа! — Лёка уже шипел. — Не смей оскорблять моего мужа.       — Ах, помилуйте, мужа, ах, он обиделся! Скучно жить одному — купи собаку, и то, наверное, умнее будет. Посмотри на его руки! Он носом шмыгает! И рыжий ещё!       Стасик сидел, будто окаменев. Он к шуточкам по поводу своего роста и веса привык, но так его ещё никто не оскорблял. Один раз омега брата пытался, но рядом Стёпа был. Так рявкнул, что омегу ветром сдуло и он больше не появлялся. Стёпа и сейчас этого Елисея Сергеевича враз орать отучил бы. Лёка рядом сидел, обнимал, а Стасу хотелось вырваться и убежать. Но вместо этого он вдруг прижался к Лёке. И тот вдруг тоже заорал:       — Это мой муж, хочется тебе или нет! Не нравится — выход знаешь где!       Елисей затрясся, побагровел весь, но только рот открыл, как молчавший до этого Лёкин отец спокойно сказал:       — Заткнись, Ляська. Нравится — пусть живут. Какое твоё дело?       — Ты… ты что не видишь? — начал Елисей, а его муж, ничуть не повышая голоса, повторил:       — Я сказал: заткнись. Сам-то где жил, пока я тебя не встретил? И вставай давай, поехали домой. Пацану после твоих воплей неделю в себя приходить.       И Елисей заткнулся и встал. Как миленький. Весь из себя крутой, а маленького мужа послушался. Стасик от удивления даже про обиду забыл. Вернувшись, проводивший их Лёка лезть не стал, а только смотрел, кривя губы.       — Стась, прости за них… Ну, свёкор же, чего ты хотел… Разве они бывают довольными? Был бы ты хоть распринц… Не переживай, пожалуйста, он сюда и не сунется больше. Я и так с ним раз в месяц вижусь.       Стасик голову поднял и вдруг хмыкнул.       — Мой папка тоже орал, когда узнал, что брат с бетой встречается. Тарелки бил…       Лёка выдохнул облегченно… и полез обниматься. Стасик первый раз не вырвался. Почувствовать себя сейчас в крепких объятиях было необходимо.       А через неделю без приглашения явились Лёкины друзья. Стасик, увидев их, чуть лужу не пустил. Парад бодибилдеров! Все под два метра ростом, накачанные, шумные, ярко одетые. И, увидев Стасика, в один голос заголосили:       — Какой хорошеньки-и-ий!       Стасик чуть мимо стула не сел, а омеги, окружив, трещали, перебивая друг друга:       — Лёка, где ты такого нашёл? А там ещё такие есть? А почему такой грустный? Тортик, тортик где? Шампусик доставайте!.. Лёка, засранец, даже не сказал ничего, давайте его побьём за это. Нет, давайте лучше свадьбу организуем. А потом побьём!.. Стасичка, тебе зелёный не идёт, приезжай с мужем в мой бутик… Я в Верхние Ямы хочу. А ямы там очень глубокие?..       Стасик опомниться не успел, как оказался сидящим между Эликом и Гарри и уже с бокалом в руке. Слева его незаметно пощупали, справа показали фото мужа, детей и собак и усердно подкладывали куски торта, сетуя, что Стасик худенький. Вечером же, укладываясь спать, он всё ещё улыбался, глядя на подарки Лёкиных друзей, думал о том, какие они хорошие, весёлые и беспечные, и неожиданно решил, что его супруг, пожалуй, покрасивее их всех будет.

***

      Лёка и впрямь записал его в автошколу и тем же вечером дал банковскую карту. Стас смутился, отступил и даже руки за спиной спрятал, а Лёка захохотал:       — Одна же семья. Не всё ли равно, кто деньги зарабатывает?       — Нет, не всё равно.       — Ладно, — кивнул Лёка. — Вот выучишься рулить, и найдём тебе занятие по душе. Тогда и рассчитаешься.       Занятие себе Стасик нашёл сам, с помощью соседа, с этажа ниже. Оказался толстый-претолстый дядька с одышкой. Стасик про себя подумал, что, кроме Лёкиного отца, людей с нормальной комплекцией здесь, похоже, нет. И с нормальными именами тоже. Друзья Лёки себя именовали на иностранный манер: Эл, Гарри и Стиви. Истеричный Лёкин о-папа носил сказочное имя Елисей, а отца звали Карлом.       А говорливый толстый сосед оказался Эпафродитом Венедиктовичем. Вот он и устроил Стасика к себе в зоомагазин. Такой огромный альфа и малюсенькими котятками торговал. Но Стасик доволен был, а Лёка только головой покачал. Юный муж явно за его счёт жить не собирался. Лёка посмеялся и рукой махнул — оно лучше, чем дома одному сидеть.       Стасик в магазин с удовольствием бегал, а с первой же зарплаты люстру купил. Да какую люстру! Стеклянные подвески горели огнями, как алмазы, и нежно позванивали, а над ними золотые ангелочки в трубы дули — аккурат пять штук, и в каждой трубе лампочка. Когда Стасик её покупал, все продавцы сбежались смотреть, кто же такую люстру берёт.       И Лёке понравилось. Даже рот рукой зажал, чтобы от восторга не закричать, и затрясся. Потом весь вечер с неё глаз не сводил. Фотографировал, отсылал друзьям, читал сообщения и снова трясся. Воодушевлённый Стасик купил и занавески: полупрозрачные с розовыми лилиями. Лёке именно лилии нравились — это Стасик уже знал.       Но когда приготовился их вешать, вдруг остановился. Он же ведёт себя как омега. Люстра, шторы, длинные ящички, чтобы помидоры на балконе посадить. А дальше что, вазочки и картинки? Схватил блестящую ткань и затолкал обратно в пакет. В гардеробной в уголочке спрятал и мужу ничего не сказал. А через день увидел их на окне.       — Такую красоту купил и спрятал, что же ты? — с упрёком сказал Лёка. — И цвет мой любимый, и лилии я обожаю! Ведь угодил же!       И Стасу вдруг приятно стало. Он как-то незаметно понял, что с Лёкой вообще приятно жить. Нет, конечно, он скучал, душа ещё от дома не оторвалась. Но дома любят поорать, а с Лёкой так спокойно и уютно. Он болтал в основном всякое забавное о своих друзьях или что-нибудь такое смешное, что у Стасика от смеха живот болеть начинал. А когда Стасину стряпню уплетал, ещё приятнее делалось. Лёка почти как лучший друг, и лишь когда он близко подсаживался, Стасику не по себе делалось.       У него глаза пронзительно-синие и губы такие алые… Иногда Стасик смотрел втихушечку, как Лёка на своём тренажёре упражняется и как красиво напрягаются его мускулы. Потом представлял, как Лёка в ванной водит пенной губкой по коже, смывая пот. Голого он Лёку видел в то утро после свадьбы, но не смотрел — стыдно было. Попа у него в обтягивающих брюках такая круглая и упругая… И как-то Стасик пропустил тот момент, когда понял, что скучает по мужу, если долго не видит.       Но однажды всё чуть не рухнуло.       Лёка позвонил поздно, и Стасик сначала решил, что он пьян — язык заплетался.       — Течка у меня, Стасинька, — промямлил Лёка. — Я у друга три дня побуду.       Стасик на миг дар речи потерял. Как это… как так? Он пораньше пришёл, ужин приготовил, ждал, а Лёка с другим, да ещё, не скрываясь, ему об этом заявляет. Стасик опомнился и крикнул в трубку:       — Да мне плевать! Трахайся на здоровье! — Подумал и добавил: — Козёл!       — Да нет же, нет… — заговорили в телефоне, но Стасик бросил трубку.       Руки тряслись. Привезти его к себе, заставить взять замуж… и уехать в течку к другому! Стасик вскочил и бросился вещи собирать, но выронил сумку. А кому он дома нужен? Папка пенделями обратно погонит. Можно к брату поехать, Стёпа никогда не прогонит, и Димка его добрый, но нужен ли он там? Три дня Стасик был сам не свой, на работе даже выходной дали. Всё представлялось, как Лёка с неизвестным альфой в постели кувыркается. Искажённые в любовной муке лица, блестящие от пота тела, запах секса…       Лёка вернулся через три дня. Бледный и измождённый, будто не трахался, а в каменоломне работал. При виде Стаса робко улыбнулся. Тот глянул равнодушно, круто развернулся и ушёл к себе, а Лёка рванул следом.       — Я не спал ни с кем, — затараторил он, хватая Стаса за руку. — Я у Гарьки на даче жил. Таблетки пил… Ну не мог я остаться, ты ещё не готов…       — Ах, я не готов? А когда из дома меня увозил, я готов был? — выкрикнул Стасик. — Когда расписываться тащил, с папашей своим придурочным знакомил? Зачем, если тебе на меня наплевать? Для чего я тут? Ужины готовить и ждать тебя? Пылесосить и занавесочки покупать? Для этого ты меня замуж взял?       — Но ведь ты говорил, что дотронуться не позволишь…       — Да мало ли что я говорил? Ты мне нравиться начал, таким интересным оказался… и таким мудаком.       Стасик вырвал руку и закрылся у себя.

***

      Лёка от своего альфочки с ума сходил! Выйдет Стасик утром завтракать, халатик распахнётся, а под ним трусишки голубые так красиво заветную выпуклость обрисовывают. Или в ванную как-то позвал, в кнопках разобраться. Лёка дверь открыл, аж застонал. Стасик полотенчиком прикрылся — сосочки от прохладного воздуха затвердели. Стеснялся, глупенький. Лёка загляделся, сам забыл, куда нажимать. А выходя, не выдержал, по голому плечику провёл и в сосочек чмокнул.       А как приятно было к нему в постель забираться и спящего обнимать. Стасик первые дни дверь комнаты стулом припирал, думал, что поможет. Главное, утром убежать, пока он не проснулся. Получалось не всегда. Стасик тоже просыпался рядом и начинал пищать и брыкаться. Брыкаться он перестал через неделю, потому что понравилось с Лёкой в обнимку спать, но стал делать вид, что дрыхнет и не чувствует.       А пищать перестал через месяц, когда наконец и поцелуи Лёкины распробовал. Лёка обычно в щёку его чмокнуть себе позволял или в плечо, а то и просто обнять, но как-то не выдержал. Придя с работы, зажал в холле, прямо у дверей, и губами к нежной шее прижался. Стасик голову запрокинул, чувствуя, как горячие губы по шее водят. Приятно, аж ноги подкосились. Но Лёка крепко в объятиях держал — Стасикова веса и не замечал даже. И вдруг неожиданно отстранился:       — Я всё ещё противен тебе?       — Противен? — Стасик смотрел затуманенными глазами. — Да и не был… С чего ты взял?       — Ну, я такой огромный…       — Огромный — это Эпафродит Венедиктович. Он в грузовом лифте ездит — пассажирский его не выдерживает. А ты просто сильный.       Лёке слушать было приятно. И чёртова течка всё испортила. Сам Лёка всё испортил. Хрен знает, что ему в голову пришло, когда он вместо дома к другу поехал. После они не разговаривали несколько дней. Точнее, Стасик хранил гордое молчание, а Лёка заглядывал в глаза и вымаливал прощение. Через неделю помирились, съели торт, и Лёка клятвенно пообещал, что из дому больше ни-ни.

***

      Ещё месяц пролетел незаметно. Стасик совершенно освоился. Лёка как-то предложил в гости к его родителям съездить, и Стасик пообещал подумать, но ответа так и не дал, и Лёка больше о поездке и не заикался. Зато с братом Стёпой познакомился и подружился. Лёкины же друзья от Стасика в диком восторге были и всё в гости напрашивались. Даже капризный Эл сказал, что мальчик — прелесть.       Они как раз из торгового центра вернулись, и Лёка распаковывал новые тарелки, а Стас на кухню побежал. Готовить у Лёки при всём его желании не получалось. Пытался мужу помочь, но только мешался. Стасик выдавал ему тёрку или нож и сажал в уголок фрукты чистить. Сам Стас модные блюда не любил, а картошку так жарил, что с тарелкой съесть хотелось. И огурчики его пап на ура пошли. А уж кисель со сливками Лёка литрами пил.       Стасик резал хлеб, когда ноздри помимо аромата еды другой запах уловили — нежный, сиреневый. И он пошёл в гостиную, как под гипнозом. Лёка на диване скукожился.       — Ну вот, как ты хотел, — прошептал он. — Теперь дома буду.       Стас не ответил, втягивая носом аромат. Взгляд его изменился, зажглись хищные огоньки. Стасик облизнулся и пошёл к дивану. Где-то в кухне дзинькнула микроволновка, но Стас не слышал. Юный мальчик вдруг исчез и появился голодный альфа. Лёка смотрел настороженно, попытался встать, но был опрокинут обратно. Стас прыгнул сверху и был подхвачен сильными руками.       Жадно впивался в губы, а руки уже нетерпеливо дёргали за ремень. Запах Лёки сводил с ума. Кто бы мог подумать, что у такого могучего мужика такой приятный аромат. Стасик был уверен, что будет что-то яркое, резкое и нестерпимое… Впрочем, в тот момент он ни о чём уже не думал, разве что о теле мужа под ним. Сдёрнул штаны, перевернул на живот — Лёка только диву давался, откуда силы взялись. Вторгся резко — от нетерпения потряхивало. Вошёл и хрипло вскрикнул. От удовольствия перед глазами поплыло всё. Лёка под ним тоже закричал, длинно, протяжно. Тут уж не соврал. И началась бешеная гонка…       В первый раз Стас кончил почти сразу, но, чуть отдышавшись, снова был готов. Теперь уже нежно, словно извиняясь за первый раз, целовал мужа и входил осторожно, будто Лёкина задница из лепестков роз. Сам Лёка посмеялся бы, если б соображать был в состоянии, но он мог только стонать. Как перерыв делали, Стас помнил смутно. Лёка не в состоянии был, если не спал, то снова стонал и за мужа хватался. Стас, натыкаясь на углы, нёсся на кухню, хватал, не глядя, продукты и тащил обратно. Ели тоже не разбирая, даже Лёкины суши с роллами зашли. Где-то между пирожными с горчицей и котлетами с джемом… И снова бешеная гонка, стоны и жаркие объятия.

***

      На часах было шесть утра, когда Лёка вдруг пробудился. Подушка рядом пустая, лишь вмятина от головы Стаса. Лёка потягивался под одеялом и хихикал — вспоминал вчерашние страсти-мордасти. За окном было майское утро, и в Лёкиной душе тоже весна пела.       Он и сам замурлыкал что-то себе под нос, ожидая возвращения Стасика, когда вдруг дошло, что мужа подозрительно долго нет. Скорее всего, снова проголодался, после такого-то забега, и теперь холодильник опустошал. Лёка подождал ещё немного и решил своему альфе компанию составить. Встал, потянулся и прошёлся голышом по комнатам. Но Стаса нигде не оказалось, как и куртки его на вешалке. Лёка заветный номер набрал, и мелодия раздалась откуда-то из глубины квартиры.       Телефон из ослабевших Лёкиных пальцев выпал. Ушёл. В шесть утра ушёл… Куда можно в шесть утра пойти? Лёка снова по комнатам походил, упал на диван в гостиной, и вдруг слёзы потекли. Выходит, прав он был, что Стас ещё не готов. Пришёл в себя, испугался и сбежал. Лёка завыл и повалился в подушки. И даже не услышал, как хлопнула входная дверь и кто-то стремительно вошёл в комнату. Лёку затрясли за плечо, и над ухом раздался взволнованный голос Стаса:       — Олежка, что с тобой, ты ушибся? Давай посмотрю…       Омега дёрнулся в сторону. Над ним муж — лицо испуганное.       — Где ты был? — всхлипнул Лёка.       — За льдом бегал, — растерянно сказал Стас. — За гадостью твоей клубничной. В круглосуточный гонял. Вот…       В руках у него был фирменный пакетик, а в нём брикетики фруктового льда в ядовито-розовой упаковке.       — Мороженое? — глупо переспросил Лёка. — В шесть утра? Ты бегал за моим любимым льдом в шесть утра?       — Порадовать хотел, — засопел Стас. — Но ты меня круче порадовал. Сидит голый и воет… Правильно а-папка говорит, все омеги — идиоты!       — Стасинька! — заголосил Лёка. — Я так испугался… Тебя нет, и телефон… А как я без тебя… Я думал, что всё-о-о… — зашёлся с новой силой, даже икать начал.       Стас плюхнулся обратно на диван и обнял мужа:       — Ну что ты, что ты… Ишь, прорвало-то как!       — Я всегда себя сильным считал, а я… а тут… а получается…       — Всё равно остался омегой, — спокойно сказал Стас, обнимая Лёку. — Я знаю. Ну всё, всё. Вот платок, сморкайся. Я подумал, что проснёшься и сладенького захочется, ты ведь только эту фигню любишь. А он серенады тут устраивает.       — Ты запомнил, что я люблю клубничный лёд?       — Я всё запомнил, — кивнул Стас. — И про рамочки, которые тебе так понравились, и про зеркало с длинной ручкой. Хочешь, поедем сегодня и купим?       Лёка шумно высморкался.       — И ещё тот абажурчик синенький…       — Ага.