На улице мертвых фонарей

Видит небо, Джеймс, как же я тебя ненавижу. В библиотеке темно и смрадно. Вековая книжная пыль щекочет ноздри. Я часто прихожу сюда в надежде отыскать место, где могу побыть один. Наверное, ты сильно удивишься, обнаружив меня здесь. Ты даже не до конца уверен в том, что я умею читать. И действительно, когда я в последний раз открывал какую бы то ни было книгу? Кажется, на позапрошлой неделе Эванс подсунула мне какую-то очередную философскую муть, полагая, что однажды я задумаюсь над смыслом жизни, и повлияет на это именно ее идиотская книжонка идиотского магловского автора. Тогда Эванс с легкой душой сможет расхаживать по Хогвартсу, всем своим видом говоря: «Смотрите, Сириус Блэк взялся за ум, а кто ему в этом помог? Я!» Эванс. Это вообще отдельный разговор. Я еще помню то время, когда ты ходил и пускал на нее слюни, до боли в кишках напоминая Нюниуса, но отказывался признаваться в этом даже самому себе. Бежал плакаться мне в жилетку после очередного ее отказа, а после сидел до пяти утра и придумывал грандиозные планы по завоеванию неприступной рыжей грязнокровки. Ты пел ей дифирамбы, даже не задумываясь над тем, что таким образом однажды сумеешь влюбить в нее еще кого-нибудь. Был в моей гребаной жизни период, когда я, конченный мудак, был готов целовать землю, по которой она ходит. Вот только не сразу до меня дошло, что по этой же земле ходишь и ты. Я не знаю, когда впервые осознал мою ненависть. Не знаю, когда ты превратился в бледную тень себя прежнего. Не знаю, что пошло не так, и мы перестали быть теми, кем являемся. Не знаю, за что мне хочется тебя придушить голыми руками. Твоей вины в этом нет, как и в том, что больше всего на свете я боюсь своих собственных желаний, ведь они имеют свойство сбываться. Сейчас я сижу напротив вас за гриффиндорским столом и наблюдаю, как ты нашептываешь этой дуре всякую пошлую чушь, а она краснеет и одергивает тебя, на самом деле желая услышать окончание истории, которую ты травишь. Потом я пройдусь до теплиц, расположенных на отшибе территории школы, и обнаружу там тебя, пытающегося забраться к ней под юбку. «Джеймс, остановись», – будет сдавленно мычать она куда-то тебе в шею, а ее тонкие пальцы, которые я давно уже лелею надежду сломать, будут ползать по твоей спине, напоминая мне больших белых пауков. Потом она опустится на колени и возьмет твой член в рот, а ты даже не станешь делать вид, что тебе это нравится – Эванс сосет отвратительно, и тебе доставляет гораздо большее удовольствие повторять это специально для меня. Не знаю, видишь ты это или нет, но даже эти твои слова не внушают мне надежду. Стандартный сценарий дешевой и плохо отрепетированной пьески, в которой один лишь я великолепно играю свою роль. Я просто пройду мимо, награжу вас кривой ухмылкой и, борясь с подступающим безумием, снова отправлюсь в Мерлином забытую библиотеку. Она напоминает мне старый город с бесконечными пустыми улицами, освещаемыми лишь мертвыми фонарями. Идеальное место для уединения, ты же знаешь это? Впрочем, ты предпочитаешь теплицы, я помню. А еще я всегда помню свое место. Знаешь, порой я откровенно не понимаю, почему ты вообще Эванс рядом с собой терпишь – наверное, во всем виновато долбанное гриффиндорское благородство. Ты просто не в состоянии сказать девчонке, что устал от нее, в твоем понимании это будет предательством. Ты настолько привык ко мне, что уже не воспринимаешь меня так, как ее – послать меня на хуй, когда мне в действительности хуево, очень в твоем стиле. Ты говоришь, что мы оба – я и она – являемся неотъемлемой частью твоей жизни, но ты лжешь, Джеймс. Тебе никогда никто не был нужен. А мы – простые прихоти избалованного сыночка богатых предков. Все, как я и говорю. Ты настолько предсказуем, что порой даже у правильного Лунатика от этого скулы сводит. Запустив одну руку в рыжую копну, а другой лениво подпирая стену, ты стоишь у все той же гребаной теплицы номер семь, жуешь жвачку и отрешенно пялишься в небо цвета индиго, а у твоих ног неловко устроившаяся Эванс елозит слюнявым языком по твоему члену. На твоем лице – беспросветная скука. Отлично, завтра я пришлю сюда Нюниуса, который давно уже скучает без нас и наших развлечений. Ты, возможно, спросишь, какого лысого дементора я вообще сюда прихожу? Для тебя я, быть может, и найду ответ, который удовлетворит твое наигранное любопытство. Но просто знаю, что ты не спросишь. Ты медленно поворачиваешь голову в мою сторону, и секунду я пребываю в уверенности, что сейчас наконец заорешь или проявишь хоть какие-то эмоции, но на твоем красивом, блять, лице все та же смертельная скука. Да, Джеймс, ты всегда сможешь найти самое больное мое место. – Молодец, девочка, – Эванс удостаивается похвалы от тебя. Твой голос звучит равнодушно и пресно, как речная вода. Рыжая шлюшка на миг выплевывает твой член и хрипит: – Нравится? – Нравится, – хмыкаешь ты, и я впервые задаюсь вопросом – а ты вообще возбужден? Отворачиваюсь и бреду на все ту же улицу с подохшими фонарями в надежде, что однажды там подохну сам. Перед глазами все какого-то хрена плывет, и я не сразу врубаюсь, что это слезы. А потом будет полночь и снег, который я ловлю ртом, пронизывающий ветер и двухнедельное пребывание в лазарете с пневмонией с осложнениями, но мне плевать. Как, впрочем, плевать и тебе, и всему этому гребаному миру. Мое возвращение в дружные ряды гриффиндорцев отмечается бурной вечеринкой. Я замечаю, что постоянно ловлю на себе твои обеспокоенные взгляды, вот только тебе невдомек, что ты снова переигрываешь, переигрываешь, друг мой, нагло и безбожно. В глазах – ни капли тревоги. Эванс висит на тебе и пытается облизать твои губы своим мерзким грязным ртом, которым вечерами отсасывает у тебя, как пару лет назад у Нюниуса. Я посылаю тебе ухмылку и могу поклясться на чем угодно, что получаю в ответ точно такую же. «Поделиться?» – одними губами спрашиваешь ты, ленивыми движениями сжимая грудь Эванс. Я отрицательно качаю головой и опрокидываю в себя стакан теплого огневиски. В одурманенный мозг закрадывается коварная мысль – а как ты отреагируешь, если я однажды соглашусь? Наверное, снова станешь изображать гнев и даже засадишь мне для вида кулаком в морду. Нет, проявление эмоций не для тебя. Внутри тебя словно сидит дементор, пожирающий все живое в тебе и превращающий моего друга в бледную его тень. Я прижмусь к твоему рту своим, если это поможет превратиться в дементора мне. Высосу отравленную душу из твоего тела. Ты не имеешь права меняться, Джеймс! Новый день, снова общий стол, снова ваши картинные обжимания, показывающие, насколько у вас все красиво. И впервые за все это время моя ступня, неторопливо скользящая вверх по твоей ноге. Аппетит пропадает напрочь, когда мой взгляд пересекается с твоим. Он режет меня подобно холодному и окровавленному ножу, но в то же время завораживает. Мне не страшно, Джеймс. Я знаю, что тебя и это не колышет. Колючий взгляд перерезает внутри меня нити, которые удерживают нечто, падающее с глухим стуком в живот. Острый подбородок едва заметно подрагивает, словно ты борешься с рвущимся наружу смехом. «Я приду чуть позже, сладкая», – ты в последний раз проводишь по коленке Эванс пальцами и поднимаешься, даже не взглянув на нее. Блаженная улыбка на ее лице стирается моментально, и теперь она просто спокойно допивает свой давно остывший кофе. А мы с тобой с почтительным интервалом убираемся из Большого зала прочь. Я думаю о чертовых теплицах, но ты ведешь меня в недра библиотеки, туда, куда никогда не проникает солнечный свет, а пыли столько, что в ней можно похоронить человека. Наверное, я все-таки трус, раз до сих пор не заставил себя поговорить с тобой насчет тебя самого. Эта война, которую я сам себе объявил, проиграна с самого начала, и тебе отлично это известно. Но тебе этого мало, ты намерен заставить меня признать свое поражение здесь и сейчас. Я знаю, чего ты хочешь, поэтому неторопливо опускаюсь на колени. Может быть, я еще и достаточно самоуверен, но, клянусь своей драгоценной мамочкой, выражение твоего лица наконец-то меняется. Только хриплые рваные стоны, вырывающиеся из твоего горла, которые я слышу впервые, заставляют меня поверить в то, что шанс на реабилитацию у тебя все еще есть. Я заставлю тебя чувствовать. «Мой Сириус, – шепчешь ты, наматывая мои волосы себе на кулак. – Мой и больше ничей». И я точно уверен в том, что это не прихоть. *** Я стою посреди улицы, полной мертвых фонарей и одним лишь своим безжизненным видом возвращающей меня в хогвартскую библиотеку, вглядываюсь в то самое ночное небо цвета того же самого индиго. Годрикова Впадина тревожно спит под неуютным ночным покрывалом, из полуразрушенного коттеджа слышится хныканье Гарри и ворчание Хагрида, пытающегося расчистить завал, преграждающий путь к твоему ребенку. Ты отдал за него жизнь, хотя мог спастись и наделать себе еще хоть сотню таких крикливых созданий. Сейчас я готов снова возненавидеть эту чертову Эванс, забеременевшую в такой неподходящий момент, возненавидеть Волдеморта, который повелся на глупые сказки старой мошенницы, возненавидеть даже ни в чем не повинного Гарри. Но еще больше я хочу возненавидеть тебя, хотя дальше уже, блять, некуда. Потому что ты не имел права сдохнуть, Джеймс! Слишком рано, слишком… Все не так. Ты не оставил мне ничего. Кроме воспоминаний.