Не мой конек

Впервые ЭТО произошло два года назад. «Сначала было слово» — фраза била в набат. Набат находился в голове, голова на плечах, а плечи и весь остальной гражданин Конькин стояли на лестничной площадке у почтового ящика. Слов было немного. Они уместились на одной бумажке: номер части, ФИО, время явки и что-то непонятное. Он пялился на повестку, в голове был вышеупомянутый звон и пустота. Какие нах сборы??? У него работа, семья и дача в разгаре. Но военкомат был неумолим — надо, Конькин. Родина тебя не забудет! На эту фразу воображение Арсения Ивановича, зам директора по АХЧ одного уважаемого учреждения, выдвигало агитплакат с грудастой девкой в красной косынке, которая одним глазом намекающе подмигивает, а другим косит в пухлый блокнот, где все записаны. Чтоб не забыть. Жена смотрела скорбно, провожая в бой своего старика. Дети канючили подарки и сувенирные стреляные гильзы от маузера. Он обещал привести фауст-патрон, лишь бы отстали. Медосмотр, толпа разновозрастных мужиков, погрузка, поезд, снова погрузка, внезапное превращение пьяненького и добродушного сержанта в добермана-пинчера — все это сместило восприятие. Он как будто снова был юн, туп, наивен и преисполнен страхами и надеждами попеременно. Развязные посылы всяческого начальства на хуй вернули мир на место. Не все, видно, позабыли, что им давно не восемнадцать, а кадровых можно и проигнорировать. И всю дальнейшую вакханалию с обитанием в палатках, бессмысленными, но короткими занятиями строевой, единственными стрельбами и бесконечной пьянкой Конькин воспринял с благодушием старого мерина. Звуком боевой трубы взбодрили посиделки у костра. На то, что открытый огонь был под запретом, партизаны положили с большим прибором, привычно послав всех в эротическое путешествие. Промозглый ветер перестал беспокоить почти сразу, как разгорелось пламя. Ну и водка, конечно, способствовала примирению с окружающим миром. — Конёк, ты где гитару взял? Шмонали же всех на сборном пункте, — спросил ефрейтор Маняшкин, сорокалетний пузан, бывший в миру знатным фрезеровщиком. — Там же, где и водяру, в сельпо здешнем, — отстраненно ответил Конькин. На кликуху он не среагировал, изгибы инструмента порхающе оглаживал, иногда касался струн, склонял голову набок, ловя легкие звуки. Подушечки пальцев были совсем мягкими, компьютерные клавиши не способствуют наработке нужных мозолей. Да и раньше не были такими твердыми, как следовало — не бог весть какой был гитарист. Все забыл, надо же, расстроился Арсений. Но продолжал потихоньку вспоминать аккорды и задевать струны. — Блядь, Конек, перестань ты ее лапать! Давай уже сбацай что-нибудь, — с непонятным раздражением произнес Никитос. — А ты, салага, вали к своему костерку, у нас тут свой сейшн, — заржали в два голоса Маняшка и Иваныч. — Чо? — нахмурился парень, действительно слишком молодой для их взвода старперов. А Конькин тут же пропел мгновенно сложившийся стишок: Словей таких не знают мальчишки и девчонки. Биткойны продавают, а может продают. Хуйнею забивают пустые головёнки. И изучают тщательно курсы всех валют. Он старательно тренькал одной струной, так и не вспомнив аккорды, а дребезжания в голос добавил из любви к позабытому старому барду. — Ну ты, ну вы даете! — восхитился Никита. Даже на «вы» перешел и смотреть стал совсем уж странно. Мужики радостно взревели, водка полилась рекой, а вместе с ней участились припадки ностальгии. Беспорядочные, наслаивающиеся друг на друга монологи запестрели давнишними словечками. «Горбушка», «Плешка», «Сайгон» и сейшн смешались таким миксом, что и Никита, и весь этот послеинститутский молодняк из другого взвода, сползшийся к веселью, запутались окончательно. Кто, где и когда учился, и познавал радости студенческой вольницы — было не ясно. Но то, что тут у костра тусят динозавры, лично знавшие товарищей Сталина, Мао и Гребешка, это все усекли. — Кто сожрал мое варенье, скоты портяночные? — добродушно поинтересовался Арсений Иванович. Он поставил гитару вертикально, обнял гриф и приготовился любить весь мир. Только водку надо было подсластить во избежание изжоги. — А хрен его знает, Конек. Вот килька есть. Хочешь? — Неее, — закапризничала притомившаяся звезда. Не так уж он был пьян, чтоб не заметить, что Никита подобрался к нему вплотную, греет бок не хуже костра, и тянет, тянет жилы совсем других воспоминаний. — У меня там еще банка есть, пойду принесу, — пробормотал он только одному слушателю, оперся на него, вставая. С удовольствием промял пальцами крепкое плечо. — Слышь, молодой, помоги старперу в темноте мимо палатки не наебнуться, ночь, улица, фонарь уехал, светлячки передохли. — Да я, да для тебя, то есть вас это, — залепетал Никита, подорвался, вскочил, запутался в своих конечностях, попытался подхватить под локоток, потом чуть не взвалить на себя, как небросаемого раненого командира. Арсений посмеивался над суетливым щенком. Кажется, истоки его рвения он прочитал правильно. Сколько можно поедать взглядом и прожигать им же дырки в новеньком камуфляже! Ноги всем сидящим и лежащим у костра оттоптали, воплей и проклятий послушали, в том, что в местах для ночлега пусто убедились. Эти монструозные сооружения, которые ставили всем взводом, поразили партизан в самое сердце. Нет, Арсений Иванович пожил достаточно, чтобы убедиться в том, что его родина не только человеческая собственность, но и слоновья. Вот кухня точняк китайская была! Зато туалет на сотню посадочных мест — однозначно местного производства. В палатку заходили, как во дворец, не склоняя головы, по двое в ряд. — Вроде никого, — пробормотал Конькин и добавил децибел, — рота, подъем! И тут Никита полез целоваться. Вцепился в затылок, облапил плечи, прихватил зубами нижнюю губу, попытался впихнуть язык в рот. Арсений обхватил его под подбородок, сжал с силой, отвернул голову, увидел страх, мелькнувший в глазах. — Я не целуюсь с мужиками, — прошипел он в ухо парню. А сам, почти нарушив слово, ткнулся носом в шею. Вдохнул запах пота, костра, табака, отголоски пряной туалетной воды. Тронул языком кожу, с трудом удержался от того, чтоб не укусить. Никита протестующе замычал и Конькин разжал сведенную от злости руку. Вторая давно мяла крепкие ягодицы. — Ты! — выдохнул парень — Упал с пьедестала? — Да пошел ты… — Поздняк метаться. Штаны снимай. Темно было, выражения лиц не разобрать, да и зачем, если внушительный стояк никуда не делся. Ни у одного из оппонентов. Одежда зашуршала, опадая. Арсений больно ударился коленом о то, что здесь было вместо раскладушек. Не шконкой же лагерной это называть, черт возьми. На деревянный подиум с накиданными на него тонкими матрасами удобно повалить грудью одного наглого салабона, притереться пахом к дрогнувшим, холодным ягодицам, задрать футболку вместе с курткой, пройтись руками по спине, услышать нетерпеливое бормотание. Нет, все-таки не сдержался, навалился, вцепился зубами в загривок. — Ты волк, а не Конек, бля, сука, больно, — прохрипел Никита. Арсений не ответил ничего, в гулкой мозговой пустоте вращались каруселью банальные, пустые фразы: «ты же сам хотел», «а нечего, блядь, было глазки строить», «хорошо-то как, хоспидя», «готовился, сучонок». Толкнулся в тесноту, нажал сильнее, прилип заголившимся животом к мокрой спине. — Ты там живой? — спросил с некоторым раскаянием. — Почти, — сердито ответил парень, — если ты из меня дубину свою вынешь, я спляшу. — Вряд ли, — хриплый смешок, — мы только начали. Сплясать действительно не получилось. Нестройное хоровое пение, доносящееся от нескольких костров, сбивало с ритма. Но у них был свой. Темный, тайный, запредельный, от которого больно и сладко так, что хочется завыть. Печки, выстроенные в ряд посреди огромной палатки, остывали. Холодало, да и истопник, если не был вдребадан, должен был зайти. Но два партизана, молодой и не слишком старый, забили на все. Берцы полетели на пол, остатки шмоток исчезли во тьме. — Ну давай теперь покатаю. Конек я или где? — Заткнись, давай, ёб, аха. Дааааа. — Все. Я буду немой Конек. Твердые доски под ними прогибались и тихо поскрипывали в такт, дыхание отдавалось в ушах барабанной дробью, наслаждение струилось огнем по венам. Арсений только придерживал за бока своего разошедшегося наездника, позволил ему вертеться как вздумается. Почувствовал, как тот затрясся, как по его телу волной прошла оргазменная судорога, уронил на себя, прижал к груди, сам двинул бедрами всего пару раз. И пришел он. Космос. В голове наконец-то воцарилась гулкая пустота. Только свое, или чужое сердце стучало об ребра. Никита продолжал трогательно лежать на его груди и сопеть в шею. А Арсений взял и поцеловал его в висок. — Ты же не… — Соврал. — Соври еще, — и улыбка в голосе. — Спалимся, малой. Разлеглись тут, как на курорте, — вздохнул о вечном Конькин. Тишина, оказывается, не только на душе настала. Пьяные вопли от мест посиделок изрядно притухли. Следовало ожидать прибытия партизанского отряда на ночевку. Увы, водки было не такое количество, чтоб отрубиться и забыться на прохладной осенней земле. Лихорадочные поиски одежды при свете фонарика, торопливые обтирания подозрительной тряпкой и водой из не менее подозрительного ведра, постукивание зубов от внезапно наставшей прохлады смыли невесомый налет удовольствия. Наступила неловкая пауза. Развития она не получила: весьма удачно в палатку с топотом ворвались несколько коллег, занятых исключительно собой и конфликтом, который вылез, как прыщ на жопе, ниоткуда. Никита исчез, затерялся, никому не интересный в этой гомонящей толпе. Арсений, как самый старший по званию, тут же наехал на агрессивных партизан с профилактическим ором. А следующее хрусткое октябрьское утро проветрило мысли легким морозцем. Конькин на построении так размечтался о шустром Никиткином языке в своем рту и во всех стратегически важных местах, что чуть не пропустил новость об условно-досрочном освобождении. То есть об окончании сборов раньше положенного. «Блядь», — неоригинально подумал он. Но попрощаться они успели. — Наша часть остается. Мы-то тут за повышением в звании, — с некоторой гордостью заявил молодой партизан. — В армейку подашься? На контракт? Специальность хоть какая у тебя? — Подходящая. И я еще не решил. А может мы… Ну, это… Мы же оба из одного города, Конек! — Город большой. Извини, парень, но у меня семья, — Арсений смотрел прямо в глаза, хотя хотелось совсем другого. — Не мой конек, — невесело улыбнулся Никита. — Не твой, — так же твердо ответил Арсений Иванович, на ходу прилаживая гражданскую личину замдира. *** И вот опять. Благая весть на листке дрянной бумаги снова прилетела. Штамп, номер, дата — вам сюда. Конькин подумал, а потом и изложил жене свои претензии к родине. Как ни странно, две женщины спелись. И его законная мегера требовала отдать долг как положено, до последней капли крови. Не важно, что до сорока пяти осталось чуть. — Ты же всегда был правильным, до изумления, Сеня, — укорила она. — Признайся, что рада отдохнуть от меня, такого правильного, — прищуриться лукаво, по-волчьи, это он умел. А она ценила и усмехалась понимающе и молча. Ехал Конькин, как на курорт, с ожиданием свежего воздуха, пусть и опять не слишком жаркого, посиделок у костра, разухабистых пьянок и возможного нового приключения. А приехал в настоящий военный городок при маленьком райцентре. Ни тебе костров пожечь, ни в лес сходить. Все по ранжиру, кирпичные прямоугольники зданий, марширующие и пробегающие строем срочники, редкие офицеры, деловито шагающие по своим делам. Его и все партизанское стадо погнали к стационарным казармам. Арсений Иванович философски рассуждал про себя о пользе утепленных помещений для немолодого организма, когда услышал смутно знакомый голос. Притормозил, оглянулся. Два кадровых беседовали, видимо, о личном. — Короткие связи — не мой конек, — сказал, несомненно, Никита. Арсений встал, как вкопанный. В голове застучало, глаза резанул скромный блеск обручального кольца. Он вздохнул, с одобрением ощупал взглядом заматеревшую фигуру. И подмигнул. Полюбовался на вытянувшееся лицо, сменившее три окраса за шесть секунд. Узнал, сука. — Уверен, малой? — беззвучно спросил он одними губами.