Шаг в Сторону к Вечной Свободе

Том не видит перед собой ни домов, ни огней Рождества – впереди бесконечная власть и всё-всё-всё – золото чаши оттягивает карман пальто. Чёрная чернильная ночь. Лёгкий медальон за шею тянет его к земле, в вечную мерзлоту под покровом снега. На пустынной улице краем глаза он замечает пар от дыхания, ему не принадлежащего. Рывок руки к палочке останавливает ледяное дуло пистолета на затылке. — С Рождеством. Мир вдруг теряет всякие краски. Задавленный боевой готовностью страх горчит на корне языка. Сумасшедшие движения в поисках палочки, запал теряется – нет-нет-нет – вокруг темнота, и нет разницы, держит он глаза закрытыми или открытыми. Силой выброса выбивает дверь, Том это слышит, но легче видеть не становится. Света нет. Облупленная стена под ладонью и собственное сбитое дыхание, ближе и ближе на звук слетевшей с петель двери, касание носком до порога. Где чёртов свет? В нескольких метрах от него скрипит половица. Обрушивается град невербальных заклинаний, ярко-красные сгустки магии летают тут и там, Том успешно изворачивается, успевает разглядеть чужое лицо, освещённое алым светом, словно летающее в воздухе. Всё неожиданно прекращается. Неестественная тишина ужасно давит, Тому хочется взвыть, но он старается не дышать, чтобы не выдать себя, и противник делает то же самое. — Том, — шепчет голос из темноты, — я сломал твою палочку. Молодой мужской голос. Хрипатый, как у курильщика, как у алкоголика, как у нечаянно нарушившего обет безмолвия. Голос лгуна. Потому что это не может быть правдой. — Я сломал твою палочку, — как будто знает, о чём он думает, — и уничтожил чашу и кольцо. Это не должно быть правдой. — Ты был в отключке целый день. Том начинает движение на звук голоса, он хищник-мститель, готовый зубами выгрызть чужую гортань. — Я уничтожил кольцо несколько дней назад. Он обходит голос по кругу. Ни секунды терять нельзя, ему нужна палочка – Том подаётся вперёд, зажимает чужое горло, на сгибе локтя чувствует подбородок, доносится хрип. Но незнакомец тоже начинает клониться вперёд и рывком перекидывает Тома через себя. Взрывается болью спина. Последнее, что он видит – новый красный луч и изломанное ненавистью лицо. Следующее пробуждение ощущается поражением, щиплет глаза и кислотой носится по костям. Живот впал, пересохли губы. Новый день – новая попытка. Том повторяет путь, спотыкается о выбитую дверь, которую никто так и не вернул на место, и падает навзничь. Ничего. Он выберется отсюда. Его тюремщик ниже ростом, слабее и совсем ещё мальчишка, недавняя победа – чистая удача. Но как много тот знает о сущности чаши и кольца? Тому нужна палочка. Ступеньки скрипят под его ногами. На этом этаже есть окна; будто ни дня не прошло: там чернильная ночь, ничего не видно. — Том. Он резко оборачивается. На конце чужой палочки загорается Люмос, озаряя их обоих, и Тому хочется спрятать всего себя. — Я тебя не знаю, — шепчет он, — что тебе нужно? Лучше дай мне уйти по-хорошему. Меня уже ищут. — Посмотри в окно, — отвечает шёпот, — никто тебя не ищет, и никто тебя не найдёт. Если бы его хотели убить, убили бы, пока он был в отключке – Том поворачивается к незнакомцу спиной и вглядывается в улицу. Там лето. — Мы в Австралии? – В Южной Америке. Том не умеет вызывать Патронус, тут нет сов и стоит мощнейший антиаппарационный купол. — Ты не сможешь выйти отсюда. Том стоит к парню спиной и давит руками на живот, чтобы подавить урчание. — Что тебе нужно? — Я уничтожил и дневник. — ЧТО ТЕБЕ НУЖНО?! НЕМЕДЛЕННО ВЫПУСТИ МЕНЯ ОТСЮДА! Тому кажется, что второго выброса он не переживёт, но это происходит: парень падает как подкошенный, трещит каменная стена, окна выбиты, но стекло, вместо того чтобы вылететь на улицу, отскакивает от невидимого препятствия и летит внутрь. Осколки в ладонях, раскалёнными иглами жжёт грудь и лицо. Падает с потолка бесполезная люстра. Ничего по-настоящему полезного не происходит. — Надо было убить тебя, — слова падают булыжниками, гнусавые и злые – у их хозяина носовое кровотечение; гаснет Люмос, и на комнату снова наваливается кромешная темень. «Почему же не убил?» — хочет спросить Том, но только шипит от боли. Первый шаг навстречу, ещё ближе – он хочет забить этого выродка ногами до смерти, но в воздух поднимается палочка. На конце её горит предупреждающе зелёный свет. Тому так отчаянно хочется жить. Когда он выберется отсюда, придётся менять все планы из-за заминок с потерянным временем; он будет вести эту страну к лучшему, чтобы таким безнадёжным людям было, чем заняться. — Нравится убивать? — выплёвывает незнакомец, распластавшись на полу, приподнявшись на локтях. — Хепзиба не ждала от тебя подвоха. Да, я знаю, что ты подарил ей на Рождество. Смерть. Том начинает думать, что всё это может быть правдой. — Ты так отчаянно не хочешь умирать, так почему думаешь, что другие не должны жить? Губы так пересохли, что цепляются о зубы. В сторону, в сторону – Том приваливается к стене, чтобы не упасть на колени, и начинает наощупь вытаскивать из себя осколки стекла. Благо, только крупные. — Кто ты такой? — Гарри Поттер. — Поттер? — Флимонт – мой дед. — Это невозможно. Вязкая-вязкая слюна, и такой же ужас, как мазут, собираются во рту, тошнит от слов: — Ты из будущего. — Хочу поквитаться с тобой. Гарри Поттер из будущего, Том ему ничего не сделал – но тот уничтожил его на три четверти. Обломки палочки — тис взывает к нему, а мёртвая сердцевина поблёскивает в свете Люмоса – Том видит на ближайшем столе, пока Гарри Поттер стоит у него за спиной со своей поганой палочкой, со своим поганым пустым выражением лица. Надежда умирает последней, а Том собирается жить неприлично долго – он резко подаётся назад, пригибается, поворот и рывок, Гарри Поттер летит затылком прямо на угол стола, но перегруппировывается и приземляется на задницу. Со здоровой головой. Но это сильно сказано. Тому в грудь летит до боли знакомое второе непростительное. Взрывом разбивается о его кости; всё, что он чувствует – краткий дискомфорт. — Не так уж ты и зол на меня, — Тома это обнадёживает, хотя признаться в этом и самому себе трудно. — Я тебе ничего не сделал, ты ещё даже не рождён. — Ты уже успел сделать мир хуже. Я отомщу тебе за всех. В моём времени ты пыль на страницах учебников истории. Мёртвый. Все тебя ненавидят! И всё же забрал с собой всех, кто был мне хоть немного дорог! От второго Круциатуса Том уклоняется. — Это всё в твоём времени. Чужое шумное дыхание Тома напрягает, выставленная подрагивающая из стороны в сторону палочка отчего-то откликается в сердце задушенной пустотой. — Вот именно. Не параллельные вселенные, а разница во времени. Однажды мы бы встретились, я лишь приблизил этот момент для тебя. Красный луч. — Алохомора. Очертания замочной скважины под кончиками пальцев, сжатые зубы, одежда к телу липнет от пота, и очищающее наколдовать не выходит. — Алохомора, — чуть громче. Том почти готов подкараулить и съесть любое живое существо. Крысы здесь не водятся. — Алохомора. Мягкий щелчок слаще самой красивой музыки. На этаже с окнами Гарри Поттер сидит на столе – единственная мебель здесь – молча, смотрит в никуда никакущим взглядом. Том делает шаг назад, в темноту, ему нехорошо, перед глазами всё плывёт. Отросшая щетина щекочет под ногтями – неприятные ощущения возвращают его в реальность вовремя, чужой голос всё такой же отвратительно хрипатый: — Кричер. Том сползает вниз по стене. — Домовые эльфы вне времени. Выходи, Том, я тебя слышу. Естественно, его слышно, он же... — Энервейт. Том выныривает, глотает воздух, взбрыкивает ногами и попадает по чужим коленям, они оба теперь на полу, но у него преимущество здесь: к темноте он привык и видит намного лучше, помнит каждую трещинку. Он рос там, где научился драться жестоко и думать быстро. Чужая палочка откатывается в сторону. Гарри Поттер тянется за ней, слепо шарит по полу пальцами, цепляет занозы, а Том со всей силы бьёт по этой руке ногой. Они не люди – две гадливые тени. Том впечатывает кулак в чужой подбородок, а Гарри Поттера на волне клокочущей со всех сторон ярости потряхивает. Тот набрасывается и делает единственное возможное – обхватывает голову Тома обеими руками, давит большими пальцами и занозами глубже, пытается подковырнуть глаза. Том поднимает вой. Глаза – это всё, что его занимает; трогать больно, но не оставить же их в покое. — Я не смог убить тебя, Том. Ни в тот раз, ни в этот. Тебя убило твоё собственное заклинание. Как будто его хоть немного волнуют эти откровения, сейчас, когда его зрение будто проворачивают в магловской точилке... — Энервейт. Том на хлипком диване, которого раньше здесь не было – какая забота. Уже ночь? Всё криво-косо, глаза – жгучие ямы с раскалённым песком, а Гарри Поттер вызывает Люмос и шепчет: — Есть еда. Том зажмуривается, но становится только хуже. — Убери свет. — Как скажете, мой Лорд, — высокий мерзкий тон. Тому ни горячо ни холодно. Он видит, но не наблюдает; как только встаёт, диван превращается в кучку досок, а глаза оплакивают сами себя. Нужно срочно выбираться отсюда. Том видит, но не наблюдает – в рот летит всё предложенное, не то чтобы он сильно волновался о ядах. В их ситуации страшнее всего пасть от обычной Авады. Боль, боль, боль, куда её деть, что с ней делать? В доме всегда ночь. Когда это не так, Том уходит в темноту нижнего этажа. Гарри Поттеру всё равно. Настолько самоуверенных людей Том ещё не встречал: тот позволяет ему ходить всюду. Том ненавидит всё здесь, но в подвальном мраке хотя бы не так больно. Шарканье под покровом ночи на разных этажах, все пальцы в пыли и саже. В доме есть чердак, окна, ванная, спальни. Но нет выхода. — И что дальше? Гарри Поттер приносит ему еду в подвал, зачем-то всегда сидит напротив, пока Том не закончит, и больше никогда не использует Люмос. — А что дальше? — тупо переспрашивает тот. — Собираешься держать меня здесь, пока сам не сдохнешь? — Посмотрим, кто из нас сдохнет первый. У тебя воспалённые язвы вместо белков. — Это твоя вина. — Я этого не планировал, если тебя это успокоит. Том плюёт ему в лицо, но не уверен, попал ли в цель. Картинка навязчиво является ему с тех пор, как он её увидел: две совы кружат над домом, настырно стучатся в окна, мелькают за стеклом и улетают; потом появляется ещё одна, всё повторяется. Ради этого Том терпел и смотрел на свет, но не мог даже разглядеть гербов на письмах. Ни разу ещё всё не казалось ему таким бессмысленным. «Малфой, Розье. И Мальсибер», — озвучил зачем-то Гарри Поттер, и тогда Том спустился «к себе». Разрешено начинать волноваться, если Тома не видно и не слышно как минимум три недели – он просто не может в это поверить. Три недели. А ведь и путь до Южной Америки занимает время. В доме тепло, и на улице, наверное, тоже, но Тому холодно изнутри. — Тебе не кажется, — шепчет он, — что лучше предупредить, чего бы мне не следовало делать в будущем, а не удерживать непонятно зачем? — Мне уже неважно, что будет в будущем, — шуршит чем-то, — я здесь благодаря Маховику времени. Ты знаешь, что это значит. Том сглатывает. — Ты не можешь вернуться. — Доедай. Гарри Поттер спит непонятно где. Том знает обстановку многих комнат наизусть, три шага туда, пять шагов сюда, семь ступеней на чердак, но он всё ещё не может найти и задушить того во сне. Перемещение на такие огромные временные промежутки чревато последствиями для будущего себя. В иной ситуации Тому было бы очень интересно. Ходьба превратилась во что-то сакральное. Раньше он ступал уверенно и жёстко, а теперь больше плывёт по воздуху. Инородный звук. Откуда? Ничто не выходит из этого дома, ничто в него и не входит. Тяжёлое скольжение по дереву. Том слепо протягивает руку вперёд. Кончиков пальцев касается змеиный язык. — Как же ты живёшь здесь, тут же ни мышей, ни крыс, ни ящериц, — сокрушается Том, будто со старым другом ведёт диалог. — Не один я тут заперт всё-таки, да? — Говорящий, — почтительно отвечает ему змея. Тому кажется, что он начинает сходить с ума, раз слышит оттенки настроения в голосе пресмыкающегося. — Буду звать тебя Цирцея. — Я голодна. — Я что-нибудь придумаю. — Твоя боль дурно пахнет, — говорит змея и снова касается языком его руки. Том отчего-то начинает смеяться, оседает на пол, прикрывая рот рукой, и надрывно хохочет – Цирцея подползает и обвивается вокруг его руки в поисках тепла. — Да. Да, наверное, так и есть. Кто бы мог подумать? Ему срочно нужно смыть с себя эту дурноту. Гнилой жар под веками. Кричер – домовик Блэков, Том это знает, а потому показывается тому на глаза как можно чаще, хотя из раза в раз это ни к чему не приводит. Никто за ним не приходит. Горячую воду Гарри Поттер предоставляет даже как-то слишком любезно. Указывает Кричеру приносить живых крыс периодически. Никаких зелий домовик дать им не может. Давно уже мысли занимают не вылазки в поисках бреши в защите дома. Том пытался отключиться от боли, спать целыми днями, принять боль, облегчить её, пытался не трогать глаза совсем и растирал их в приступе – древесина глубоко вошла внутрь, нашла пристанище в остальной грязи, которую он туда занёс на отросших ногтях. Однажды он вылезает из своего подвала, Цирцея – его маленькая котиара – спит у него на шее, хотя ночью обычно разговорчива. Это странно. Гарри Поттер не спит. Том слышит его дыхание, слышит тихий скрип стола, на котором тот сидит, слышит трение чужих ногтей о волшебную палочку. Это странно. Потом он понимает. Сейчас не ночь. И спускается обратно в свой подвал. — Ты не видишь, да? — шепчет Гарри Поттер вместо «спокойной ночи». Том не делает вид, что на дворе ночь, что в доме неоткуда взяться свету, не притворяется, что не лишился зрения, поэтому наверх больше не поднимается. Это даже забавно, как ему кажется, что он здесь заключённый, а вкусную тёплую еду ему носит Гарри Поттер. Как прислуга. Совсем испортилось чувство юмора. — Том? Ему от звучания своего имени ни горячо ни холодно. — Он зовёт тебя, — шикает Цирцея. — Я знаю. — Мне жаль, Том, правда, — как будто Тому не всё равно. — Не волнуйся, — высокий громкий смех вырывается сам собой, — всё хорошо. Напряжённый воздух, тяжёлые шаги. Том приподнимается на локтях и хочет закатить глаза, но думает, лучше не стоит. Он притащил кровать с верхнего этажа и гордо теперь восседает на ней, король подвала с королевой Цирцеей. — Я тоже мог говорить на парселтанге раньше, — продавливается матрас под весом, — ты сделал во мне седьмой крестраж и не знал об этом. Пытался убить меня. — Я ничего не делал. — Да. Лично ты... ничего. И Гарри Поттер уходит. Том, в отличие от него, из этого разговора ничего не вынес. Но всё же... Всё, что он делал и собирался сделать, привело сюда того, кто ненавидел его достаточно, чтобы, разрываясь от сожалений, продолжать держать взаперти их обоих. Том держится, не раскисает, не считает дни. Мысли о политике, о магии, о технических вопросах – о чём угодно, только не о себе и своей жизни. Ненависть к себе за эти рассуждения ничего не меняет: Том думает, может, нужно выслушать всё, что Гарри Поттеру хочется сказать, чтобы вернуться домой; может, принять что-то к сведению и проявить понимание, чтобы снова вдохнуть свежий воздух. Он слушает всё. Глупо бояться темноты, когда она – единственное, что доступно. Тень жизни, которую он не прожил, склоняет к нему голову. Иногда он отключается и мысленно разбирает весь дом на части. Есть тут тяжёлые предметы? Острые? Можно ли отковырнуть от пола доски? Он бы подкараулил за углом и вогнал кусок древесины с загнутым гвоздём Гарри Поттеру в носовую перегородку, в лоб или затылок. Легилименция бесполезна, если ты даже не видишь свою жертву. Натравить на тюремщика Цирцею – она ядовита, но сколько у неё шансов против подготовленного человека? Иногда Том не отключается. Все в могилах: парень с веснушками и пышноволосая бестия, крёстный и нерождённый крестник, наставник и нелюбимый учитель; война, предательства и смерть-смерть-смерть. Какая это власть – знать будущее. Том даже на секунду не позволяет себе думать, что не доживёт до момента, когда эти знания станут полезны. У Гарри Поттера никого не осталось – недолго сомневался, оборачивая Маховик снова и снова. Это можно понять. Гарри Поттеру нравится его молчание, а Тому ответного тепла не хочется. — Ты уже убил по меньшей мере пять человек, я же не убил ни одного, но почему-то... почему-то кажется... как будто я худший человек в мире. И самый яркий свет давно почернел, но Том видит всё насквозь. Волна прошедшего времени вымывает боль, чужие руки осторожно поставляют под веки тёплую воду – лучше поздно, чем никогда. Тому откровенно всё равно. Чем это поможет? Разве что промоет комья заразы. Он не решается на попытку атаки и перехвата, когда Гарри Поттер заклинанием бреет ему лицо и чуть обрезает волосы. Ногти Том давно ровно сгрызает и сплёвывает на пол. Неожиданным сюрпризом для Тома становится Гарри Поттер – его дыхание, если быть точным – посреди ночи на этаже с окнами. Том слушает. Тюремщик его нагло спит. Что заставило того вдруг стать таким неосмотрительным? Если это знак доверия Тому, то очень, очень хорошо, он примет это близко к сердцу, но смысл не в этом – Том не заслужил доверия. Шаг в сторону – еле слышно скрипит половица. Лучше сразу проверить, чутко ли Гарри Поттер спит, узнать сейчас, а не когда Том разбудит его своими движениями, жестокими и праведными. Он дотрагивается до воздуха, шевелит пальцами, но ничего не происходит. О Мерлин, никаких защитных чар. Сердце стучит как бешеное. Удар кулаком чётко в подбородок, пальцы оборачиваются вокруг чужой шеи и давят вперёд, давят и сжимаются кольцом, а Гарри Поттер царапает ногтями его запястья в надежде задеть вены. Но ничего не может сделать. Выведен из строя. — Кричер, — отчаянный тихий хрип. Том ненавидит его всей душой, ненавидит так, как ненавидел никого и никогда в своей жизни – а это говорит о чём-то. Он обречён и выведен из строя. Магией его отбрасывает в сторону – конечно, Кричер – и голова... Затылок печёт, мысли расползаются и вытекают сквозь звон в ушах, и так отвратительно... О Мерлин, что за гундёж. — ТОМ! — Что? Ну и? — ТОМ! Его трясёт, на самом деле, как припадочного, на лбу собирается липкий холодный пот. — ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ? — Нет, — он не может остановить движение глаз, бесполезное, ни к чему не ведущее. — ДА ТОМ! КАКОГО ЧЁРТА? Ничего не чернеет, просто пропадает на мгновение. Что за помехи? Помехи с оттенком горестного завывания. Воздух душит лёгкие, обжигает горло. — КАК ТЫ? СЛЫШИШЬ МЕНЯ? — Да. Это ложь только наполовину: он разбирает слова, только когда Гарри Поттер орёт. Том движется на автопилоте, приподнимается, но его тут же мягко толкают обратно на снова нашедший здесь своё место трансфигурированный диван. — Цирцея, — шипит он, — Цирцея. Гарри Поттер в идеале должен был бы исчезнуть, оставить его в покое: Том бы притворился, что нет никакой временной потери слуха, слушал бы на следующий день очередные чужие споры с самим с собой о политике. Но Том поднимает руку и касается своего уха. Оно не должно быть таким горячим. Там не должно быть крови. Цирцея радует просто своим присутствием, и Том в экстазе от возможности понимать змеиный язык. Цирцея говорит тихо. — Он трогает голову, — отчитывается она, будто Том просил, — что-то отсутствует. — Что? — Шрам? — МОЖЕТЕ ПРЕКРАТИТЬ ШЕПТАТЬСЯ! ТЕБЕ НЕЛЬЗЯ ДВИГАТЬСЯ! Как если бы кто-то о нём заботился, своей гнилою, неумелой способностью сострадать. Том застывает на автопилоте. — ПРОДОЛЬНЫЙ. Винтики крутятся, мозг лентами раскручивается: продольный перелом пирамиды лучше, чем поперечный, но Том в ужасе. — Вправь, — с робкой надеждой. Он ненавидит себя за это. И Гарри Поттер вправляет. Конечно, разговоров становится меньше: от постоянного крика горло щекочет наждачкой. Том оставляет попытки атаки, попытки выбраться. На слух и зрение ориентироваться не получается, он заползает руками всюду, прижимается плечами к стенам, его блуждание тише кошачьей поступи и утратило былое величие. Сам он тоже начинает терять былое величие. Гарри Поттер магически увеличивает громкость голоса и в основном выдаёт все свои глубинные комплексы и сомнения, и ничего из этого Тому лучше не делает, но не мешает отрывать собственные откровения от сердца и оборачивать их в пустые слова. Кажется, что падать дальше некуда. Сонорус превращает шёпот в крик: — С Рождеством. На Тома накатывает дежавю, под рёбрами шебуршит ужасное чувство – год, уже год прошёл – и отсюда нет выхода, нет входа, начало и конец идентичны, и он так не хочет умереть здесь, вот так, в грязном доме, в тёмном подвале, никому не нужный и ничем не известный. Он был рожден стать легендой, а не калекой. — И это лорд Волдеморт, — выходит издёвка. Том только тогда понимает, что по-настоящему плачет впервые за долгие годы. Всё как-то тускло. Нет ни стыда, ни грусти, ни самоненависти, только глазам неприятно. — Ладно, — чуть тише, чем стоило бы, говорит Гарри Поттер, — извини. Он, видимо, так и не узнает, кем бы мог быть сейчас – опускает лицо в ладони и заходится дрожью, словно его снова опрокинули затылком на угол стола. Гарри Поттер выказывает ему ненужную жалость, обвивает плечо Тома рукой, позволяет лечь на себя и продолжить трястись, позволяет истерично завывать себе на ухо. — Ладно, Гарри, — всхлипывает он, — ладно. Кричер не отзывается. Всё идёт наперекосяк: шрам молнии уже пропал, теперь домовик, и еду им взять неоткуда. А что происходит со временем? Остался ли жив Сириус Блэк в другом времени и не оставил Кричера крестнику? Том не особо чувствует голод. — Он ушёл, — шипит Цирцея. — Человек ушёл. Сердце пропускает удар. — В каком смысле? На улицу? — Том бездумно гладит её по голове. — Ушёл из дома? — Верно. Он касается стен тут и там, Цирцея касается языком его уха и направляет к нужной двери. Шум листвы как гром среди ясного неба. — Середина леса, — подсказывает Цирцея, но не пытается сползти с его шеи на свободу. — Северный ветер. Куда Том может податься, измученный, голодный, с невидящим взглядом и едва ли слышащий? Здесь зябко. Думать нужно быстрее. И Том решает вернуться в дом. — Крыса для Цирцеи. Я поймал двух кроликов, — сообщает ему Гарри по возвращении. — Лучше, чем ничего. Том пару раз кивает. С магией этих кроликов можно превратить во что-то съедобное, и это действительно лучше, чем ничего. — Ты не ушёл, — продолжает тот ровным скрипучим голосом. — Ну да, не ушёл. Ночью он совсем не спит. — Том, — теперь даже под Сонорусом его голос едва различим. — Хочу сказать, что я ошибался, вообще, это ничтожно – то, что я сделал. Я не держал тебя за человека, знаешь, сложно было, когда в моём времени ты был скорее страшилкой на ночь, тенью за спиной в тёмном переулке. Мне жаль, но... Ты жив. Жив и почти здоров, может... и... Том уверен, что ему нужна психотерапия длиною в жизнь, потому что на Гарри он больше не держит зла – всё перегорело, только волна горечи набегает и что-то бредит. А тот продолжает: — Ты всё сможешь. Не верю, что развяжешь войну после... всего этого, — пауза. — ГОСПОДИ! Что? Том протягивает руку вперёд – пальцы почти на сантиметр могут войти в чужую кожу, Гарри размягчается и растворяется. — Вот и всё, вот и всё, — тараторит тот, — поэтому нельзя отправляться во времени так далеко, — и смеётся, — понимаю. Том думает, это правда. Родители Гарри сошлись во время войны, быстро жили и быстро любили, любая минута могла быть последней, но если войны не было? Они бы завели ребёнка? — Тм, — совсем нечётко, — удчи. Тому на лбу чужие губы оставляют сухой прощальный поцелуй. И никогда не отстраняются – лишь исчезают, растворяются в воздухе. С хозяином чар исчезают и они сами – Том находит время на похороны своей жизни здесь, выходит из дома вместе с Цирцеей, а она просит взять её с собой. Одна попытка на аппарацию через половину земного шара. Том просыпается в больнице Святого Мунго с палочкой из бузины и волоса фестрала в кармане.