Falltime sadness

Хонджун растрачивает себя здесь, в узкой жаре крохотной гримерки. Вне сцены нет в нем силы и уверенности. Когда из рук вырывают гитару и микрофон, остается пустота. Такая вязкая, чернильная, можно запустить туда пальцы и больше уже не выбраться никогда. В душе, под сердцем, жутко холодно и неспокойно, словно не хватает какого-то кусочка пазла. Хонджун опускается на диван. Дешевая косуха, вся влажная изнутри, на тонкой подкладке, неудобная до жути. Хочется отодрать ее с мясом, с липкости плеч и рук. Но нет сил даже просто пошевелить пальцем или любой другой частью тела. Лампочка под самым потолком мигает и умирает, натужно пытаясь выдавить свет там, где его быть не должно. И никогда он там не появится. Место-то все больное и гнилое. Хонджун чиркает зажигалкой. Пальцы дрожат, соскальзывают с тугого колесика неуверенно. Но вялый огонек все-таки загорается. Настоящее чудо, единственное здесь возможное. Хонджун закуривает прямо так, лежа. Густой, плотный дым теплом опаляет лицо. Крепость табака туманит сознание немного, расслабляет. Но недостаточно, словно иллюзорно, не по-настоящему. Хонджун не хочет и не может оставаться трезвым, нельзя, демоны сожрут. Выпотрошат его как соломенное чучело. А что увидят они там, внутри? Ни-че-го. Все продано давно за копейки на каком-то дешевом аукционе, дороже не получилось. В гримерку заходит Сонхва. Глаза блестят неестественно и довольно — явно не от простого стакана виски. На веках темным смазались тени и подводка, волосы растрепались давно (а были ли они вообще уложены?), белоснежная когда-то рубашка расстегнута полностью и болтается на одном плече. А на шее цветут алым и фиолетовым засосы. Их много, все разные и ни один не принадлежит Хонджуну. Как и Сонхва — навсегда его, но никогда с ним. — Мы были великолепны. Сонхва падает на диван рядом с Хонджуном, смеется громко и искренне, и целует его куда-то в соленую щеку. Там радости хватит на целый мир, никто не смеет нарушать этот закон. — Особенно ты. Хонджун протягивает руку, самыми кончиками пальцев проводит по меткам-татуировкам, боясь спугнуть или сделать больно. Какие-то совсем свежие, другие уже бледнеют. Хочется нажать сильнее, стереть, вырвать, вырезать вместе с кожей остротой медицинского скальпеля. Сонхва напрягается, сглатывает тяжело. — Я люблю только тебя. И в этих словах ни грамма правды. Не бывает такой любви, хотя Хонджун и написал про нее десятки песен. — Знаю. Хонджун ладонью обхватывает шею Сонхва, большой палец кладет на выступающий бугорок адамова яблока, дернувшийся под тонким слоем нежной, эластичной кожи. Одно неаккуратное движение, и пустота сможет поглотить сама себя, вместе с пространством прокуренной гримерной.