До последнего вдоха

      Гейл сидел, прислонившись спиной к шершавому стволу дерева, запрокинув голову, будто что-то выспрашивая у небесной выси. Бледное лицо его с поблёскивающими на висках капельками пота ничего не выражало. Тогда как внутри кипела злость. Злость на самого себя за то, что его провели, как мальчишку. Наивный, несмышлёный котёнок, возомнивший себя изворотливым опасным хищником… Он так легко попался?! И… Злость на Макса, чьё крепкое плечо сейчас касалось его предплечья… Глупец! Идиот! Зачем он ломанулся следом? Было бы из-за кого так подставляться…       … Это задание показалось довольно лакомым кусочком. Всего-то требовалось поймать мага-менталиста, одного из немногих, умеющих воздействовать на разум. Не возбранялось даже принести его голову, если не получится взять живым. И Гейл отправился на охоту, преисполненный уверенности в успехе данного дела, несмотря на все предупреждения и увещевания своего покровителя и любовника. Фалирец привык всегда и во всём быть лучшим. Но тут он облажался. Его волю раздавили, а рассудок взяли под контроль. Он стал куклой, марионеткой в руках того, чью голову собирался снять с плеч.       И так бы ей остался, пущенный в расход при очередной заварушке, если бы не Макс… Как по волшебству явившийся на выручку и сумевший каким-то образом одолеть проклятого мага. Только вот… Очнувшись, Гейл обнаружил на своих руках кровь. Кровь самого дорогого человека. Не соображая, что творит, не являясь собой, наёмник ранил своего возлюбленного, пока тот отвоёвывал его жизнь. Такая вот благодарность…       Хорошо хоть рана оказалась неглубокой. Кровь удалось остановить, но к тому моменту Макс вымотался и потерял много сил. Он медленно, но верно, сдавал. Пришлось сделать привал, несмотря на то, что преследователи никак не хотели отставать. Конечно, они ведь мёртвые. Им не нужны ни сон, ни еда. В отличие от двух мужчин, что уже несколько часов продирались сквозь густые лесные заросли...       Гейл скосил глаза на товарища. Максимилиан сидел, уронив голову на грудь, которая оставалась недвижима. Ужас пронзил фалирца подобно разряду молнии, дыхание перехватило, а волоски на затылке встали дыбом.       - Мааакс! Эй, Макс… Очнись! Слышишь?! Очнись!! – Ухватив своего любовника за подбородок, Гейл рывком приподнял вверх его лицо и в отчаянии припал к пересохшим губам.       Эти губы не единожды сводили с ума. Даже в моменты, когда сигаретный дым срывался и уносился прочь, обволакивая их таким ненавистным запахом табака… Когда вино оставляло терпкий привкус, разбавленный сладостью южных сортов винограда... Даже тогда Гейл упивался этими самыми невероятными в мире губами. Требовательно и настойчиво терзал их, впивался, приникал, как страждущий в пустыне припадает к живительной влаге.       - Не смей отключаться. Потерпи. Потерпи немножко, мы почти ушли от них. Осталось совсем чуть-чуть.       Веки сидевшего рядом мужчины дрогнули, мелькнула и растаяла вымученная улыбка. На фалирца взглянули такие знакомые, такие родные глаза, цветом своим сейчас напоминающие непроницаемое ночное небо. В самой глубине их мерцали красноватые всполохи, еле заметно, но Гейл облегченно выдохнул. Ещё одна деталь, сводящая с ума, будоражащая кровь, – эти немыслимые глаза, которые затягивали подобно двум тёмным омутам.       - Геейл… – Звуки, складываясь в слова, с трудом проходили сквозь пересохшее горло. – Я в норме. Уже в норме.       - Вот и славно. Держись, Макс! Не оставляй меня.       - Нееет… Никогда… Не оставлю…       Максимилиан, подобно фалирцу откинулся на ствол могучего дерева, прикрывая веки. Но еле ощутимое дыхание, едва-едва долетая до слуха, приподымало крепкую грудь, на которой со страстью и вожделением оставлялись следы засосов – своеобразный намёк на то, что эта территория уже занята. Взгляд голубых глаз зацепился за белый всполох. Такого шанса может уже не представиться, и северянин начал действовать.       - Я тут вдруг вспомнил твой дом, Макс. Мы скоро будем там. Ты вновь начнёшь переставлять с места на место свои склянки, а я стану выпытывать, что за очередная гадость получилась в ходе эксперимента. На самом деле мне нравится наблюдать за тобой во время работы. Ты становишься таким собранным и таким недосягаемым, что хочется отвлечь, чтобы ты снова стал ко мне ближе. Как можно ближе… – Бетельгейзе прислонил голову бывшего графа к своему плечу и зарылся пальцами в густые черные волосы, сейчас слипшиеся от пота, крови и попавшего туда мусора. – Помнишь, ту ночь, проведённую вместе? Ты потревожил меня спящего, за что чуть не поплатился жизнью. Но… не ушёл, остался, хоть я и гнал тебя прочь. – Чуткие пальцы мягко массировали затылок думанца, в то время как бархатистый голос обволакивал, убаюкивал, укутывая незримым теплом. – Ты не ушёл, и в ту ночь я чуть не сгорел от страсти. И вот знаешь: плевать, сколько народу до меня побывало в твоих объятиях. Уверен, что после меня никого там не будет.       Макс притих, лишь грудь его теперь уже тяжело вздымалась при каждом вдохе и опадала при выдохе. Они оба устали. Вымотались. Эти последователи Абхота настоящие психи. И маньяки. Один маг-менталист чего стоил. Как приятно говорить о нём в прошедшем времени. Но оставался ещё лич. Лич, не достигший ещё архиуровня, но безумно сильный. И этот лич со своей армией мёртвых шёл по их следу, как гончая, пытающаяся ухватить зубами пушистые хвосты двух хитрых лисиц. На какое-то время они сбили его с толку, смогли запутать. Но фалирец, обычно сам исполняющий роль гончей, чувствовал, что скоро их настигнут.       Он одной рукой всё перебирал отросшие пряди возлюбленного, пытаясь кончиками пальцев впитать, запомнить их густоту и длину… Уже безумно скучая, понимая, что этот момент нежности дарован в последний раз.       - Ты переделал гостевую. После моих жалоб на, что она слишком светлая и в ней невозможно находиться, тем более спать. Я ушёл на задание, а вернувшись, не узнал комнаты. Она превратилась в небольшой сумеречный мир. Мой мир. Помнишь? Любимые тёмно-синие оттенки, нави, маренго – они были повсюду. Вспоминай, Макс, вспоминай! И тяжёлые портьеры, утром охраняющие сон от доставучего солнца. И стены. И полог огромной кровати… Белой осталась лишь шкура албуры, на которой мы любили валяться раздетыми, наблюдая, как языки пламени в камине пожирают сухие поленья… Помнишь, Макс?       Мечтательная улыбка, блуждающая по лицу бывшего графа Дэ’Виридена, его прикрытые глаза с подрагивающими ресницами и одинокая слеза, украдкой скатившаяся по небритой щеке, – всё это подсказало Бетельгейзе, что думанец помнит, что его разум сейчас находится в том месте, где они были счастливы. А значит, оставался последний шаг – перенести туда его тело.       - Мы снова окажемся там, Макс. Обещаю! Ты и я, вместе. Я снова возьму тебя прямо на шкуре. Я буду так нежен, как никогда ещё не бывал. Думай о доме! Мы скоро попадём туда… Макс, дорогой, представляй наш дом!       Рука, ещё миг назад ерошившая чёрные волосы, накрыла белоснежный кулон – сломанный клык, мастерством и терпением превращённый в амулет с секретом. Его поверхность оказалась неожиданно тёплой, будто впитала жар тела своего носителя. Один артефакт – единственный переход в пространстве туда, где безопасно. Возможность спастись лишь для одного. Но Гейл уже знал, кому будет дарован этот шанс. Судорожный вдох и, пока Максимилиан не догадался, что происходит, целенаправленный импульс магической силы, активирующий портал.       - Люблю тебя, – сорвалось с бледных губ и растворилось в зеленоватой вспышке телепортации. Остаточная энергия ударила в лицо, разметав волосы, перехватив дыхание. Теперь возле дерева, подпирая широкий ствол спиной, остался сидеть лишь фалирец. – И буду любить до последнего.       Бок пронзила горячая волна боли, на миг ослепившая и вырвавшая из груди протяжный стон. Пришлось, закусив губу, избавляться от кожаного доспеха, который закрывал собой от взора Максимилиана глубокую рану, вновь оттаявшую и открывшуюся. Гейл не желал, чтобы любовник тратил на него тот ничтожный остаток магических сил, который ещё пульсировал в его теле. Таком родном, до мельчайших деталей изученном теле, которое Бетельгейзе нещадно трахал, задыхаясь от страсти, а после целовал, наслаждаясь каждым изгибом, каждой черточкой, каждым штрихом огромной татуировки. От воспоминаний закружилась голова. Или от новой волны всепоглощающей боли, когда доспех, наконец, был сорван и откинут в сторону.       - Ненавижу… – Прохрипел северянин, и в глазах его разверзлась ледяная бездна. – Как же я вас всех ненавижу!       Сколько фалирец себя помнил, ненависть всегда окутывала его сердце. Эта безжалостная стерва давала силы сражаться, раз за разом заставляла подниматься с колен и двигаться дальше. Помогала жить. Жить назло тем, кто сотворил чудовищное извращение с пятилетним мальчиком. Она притупляла страх ужасной смерти, что приготовили для него изверги из той школы, надёжно укрытой в горах…       Ненависть и Гейл всегда были единым целым.       Пока он не встретил Макса. И тогда ненависть подвинулась, освобождая в обледеневшем сердце место для любви. Любви болезненной, полной недоверия и ревности, сомнений и желания прервать всё единым росчерком острого лезвия по горлу. Горлу того, по чьей вине сдвинулись вечные льды души Бетельгейзе. Но искренне желая всё прекратить, фалирец не мог этого сделать. Впервые в жизни он не мог убить. Потому что любовь к Максимилиану была сильнее.       Он спас свою любовь, отправив бывшего графа Дэ'Виридена далеко отсюда, а значит, можно было вновь отдаться во власть ненависти. Чтобы не страшно было умирать. Но перед этим выложиться до конца в попытке остановить нависшую угрозу. И пусть весь остальной мир полыхает в огне, дом, где они были так счастливы с Максом, не должен пострадать. Место, где они провели столько блаженных часов, где они были вдвоём…       Гейл, пошатываясь, встал на ноги и выпрямился. Вывел привычный уже знак. В воздухе повисла, переливаясь голубовато-сиреневыми всполохами, руна Льда. Фалирец прикрыл глаза, и символ растворился, а кровоточащая рана вновь застыла, покрываясь алой изморозью. Гримаса боли исказила красивое, но измождённое лицо, а в распахнувшихся глазах отразился всё тот же лёд, секунду назад впитанный телом.       Отбросив сломанный, ставший бесполезным клинок и поудобнее перехватив лабрис, Бетельгейзе ждал нападения. И судя по завывающим стонам, хрипам, утробному рыку, хрусту веток, ломаемых десятками конечностей и тел, ждать ему оставалось недолго.