Взаимно

      Темные леса, холмы. Мрачные дороги, дома. Серые ступени высоких лестниц, грязно-коричневые двери обветшалых хижин, оставшихся без старых, больных хозяев. Мир потерял цвет, мир потерял краски. В его глазах или на самом деле?       Он бы усадил всю землю яблоневыми садами, чтобы каждый его шаг обременял шлейф этого нежного яблочного аромата. Но поля и поляны были бесплодны.       Он бы заставил всех на свете носить белые, божественные одежды, чтобы они пытали его своей чистотой, строгостью и аккуратностью. Но все люди на свете были грязны и порочны.       Он бы запретил готовить что-либо, кроме вонтонов, чтобы еда застревала у него в глотке, чтобы он голодал до конца своих дней. Он бы пытал себя, унижал, терзал, бросал с обрыва, потому что Мо Жань делал это с ним. Император Тасянь Цзюнь, ублюдок, разрушавший города, убивающий сотни людей, издевался над ним одним особенно изысканно.       Издевался, драл Чу Ваньнина, который оказалось был единственным, чей запах был как дом и как могила одновременно. Близость с Ваньнином — рай в шалаше, рай с дешевой проституткой, пахнущей едким яблочным ароматом.       Ваньнин, который оказалось был единственным, кому шли белые одежды, их строгость и чистота. Свящённый вид его гордой осанки, выточенная из мрамора статуэтка, преисполненная силой и непокорностью, красотой и жёсткостью.       Единственный, чья еда имела вкус. Мо Жань мог бы ждать от неё яда, но всегда ел приготовленную учителем кашу. Она была горячей и такой необходимый в тяжёлые моменты нагрянувших воспоминаний, но как она была сделана? Холодно, не желая, прикасаться к крупе, тарелкам, ложкам, достопочтенному Тасянь Цзюню. — Я ненавижу Ваньнина, учителя, Бессмертного Бэйдоу. Да черт его драл, как зовут, — громко, басисто, мрачно до ужаса, ненависть Мо Жаня проявляется, когда сквозь зубы он повторяет все проклятья, посвящённые своей наложнице, — Этот достопочтенный драл его, — тихо, бархатно, уже не так высокомерно. Его голос должен бы сломаться, хрипеть, как когда-то под Тасянь Цзюнем звучал Ваньнин с затуманенным желанием рассудком.       Взаимно.       Чу Ваньнин — тот, в ком Мо Жань нуждался больше всего. Его запах не едкий, а четкий и приятный, как у матери. Его фигура не холодна, как мрамор. Она изящна и гибка. По крайней мере была до тех пор, пока статуя созданная богами не разбилась вдребезги от ран, нанесённых Мо Жанем. Чу Ваньнин приготовил своими натруженными, мозолистыми руками ребёнку вонтоны, потому что хотел утешить и помочь ему. Он так хотел быть добр к своему ученику. Он так впоследствии винил себя.       Он так впоследствии винил себя, потому что на его глазах жаждущий жизни ребенок превратился в тирана. Деспотичная натура Мо Жаня, его безжалостность; Тасянь Цзюнь полон неподдельной ненависти. Все это проявлялось на глазах Ваньнина, неужели он был так слеп? Какая сейчас разница, если его не стало? Никто больше не взглянет на Мо Жаня ни влюбленно, ни с жалостью, потому что остался только страх к сумасшедшему правителю, покорителю земель и разрушителю людских жизней.       Их души взаимно разбиты, взаимно потеряны, взаимно мертвы.

«Так, напейся в последний раз, Мо Жань».