Переживу

      Оперируют почти в полевых условиях - Олег ассистирует, как пару раз ему приходилось на контрактах. Он бы, может быть, мог и дальше думать о том, что Сережа выглядит как покойник, словно больше ничто живое и человеческое в него никогда не вернется, вот только экстренность положения требовала полной концентрации. После шести часов на ногах его укалывают чем-то пожестче, чтобы снять обострившуюся боль наспех зашитых пулевых, и он отрубается примерно еще на четырнадцать.       Следующую неделю Разумовский лежит в искусственной коме. Что с ним будет, Олег не знает. Если останется овощем, он себя не простит - никто бы не захотел такой жизни. Выводить начинают на седьмой день, постепенно уменьшая дозу препаратов. Поначалу Сережа просто открывает глаза и о его состоянии мало что можно понять. Иногда на его лице страх и паника, иногда - тупое безразличие, сопровождающееся взглядом в одну точку в течение нескольких часов. Стресс от некоторых галлюцинаций оказывается настолько серьезным, что Разумовский даже при таких травмах умудряется демонстрировать физическую силу, выясняет Олег, когда тот, внезапно очнувшись, вскакивает с постели и ошалело срывает с себя все трубки и иголки, разбрызгивая кровь по импровизированной палате.  - Тихо, блять, - Олег моментально хватает горе-пациента и крепко удерживает. Побуянив еще несколько секунд, Сережа внезапно слабеет и перестает вырываться. Олег ослабляет хватку. - Ты помнишь меня? - разворачивает к себе, держа растекающееся словно желе тело. - Да, - заторможенно отвечает тот, - Олег. Он был здесь, он хочет убить тебя. - Ну пусть попробует, - мягко подводит Сережу к постели, заговаривая зубы - давай, ложись, все хорошо. - Н-нет, - Сережа, выпучив глаза, вцепляется ему в ворот рубашки, повиснув, и измазывает красным их обоих - он больше не я, он теперь, - он отворачивается, хмуро задумавшись, и отпускает рубашку - отдельно. - И хорошо, - убеждает Олег, поглаживая по голове, - ты его выгнал, - аккуратно кладет в кровать.       Сережа дернулся так сильно, что теперь приходится зашивать запястье. Олег аккуратно прокалывает тонкую кожу, продевая нить через края раны - благо, это он может сделать без посторонней помощи. Не приходится даже успокаивать и держать, Разумовский лежит тихо, синими стекляшками глядя на происходящее с рукой. - Да, - говорит он - Волков уже не пытается понять, к чему - и как-то совсем по-детски серьезно добавляет: "Люблю тебя". - И я тебя, - тяжело вздохнув, отвечает он, затягивая шов. Инцидент не проходит бесследно. После такого забега все усилия едва ли не идут крахом - сережино с трудом залатанное нутро более-менее справляется с вывертами хозяина, однако от острой боли после интенсивного напряжения он снова начинает терять сознание. На заживление надорвавшихся ран уходит еще неделя под сильными препаратами. Олега радует, ну как радует - обеспечивает дополнительную экономию нервных клеток, только прогноз по поводу головы: сколько там осталось от прежней гениальности - неясно, но угрозы нет, по всем проведенным исследованиям доктор уверил, что должен рано или поздно восстановиться. Идет более-менее гладко. По ночам все еще мучают галлюцинации, но ощущение реальности постепенно возвращается к нему. - Ничего не было? - тихо и обессиленно спрашивает Сережа одним утром. В глазах уже виднеются явные проблески сознательности. - Было, - не сразу поняв, о чем речь, отвечает Олег. - Ты живой, - уточняет он. - Удалось его немного обхитрить.       В кевларе было три дырки, еще две - в плече и ноге. Могло быть хуже. О количестве выстрелов Олег старался не думать. Дело в болезни, хоть до него и непозволительно долго доходило. Волков был убежден, что этот дурдом мог закончиться и раньше, но на самобичевание тоже времени не было. Его неплохо зашивают и спустя примерно две недели терпеливого выжидания, собрав данные, он летит в Бурятию за Разумовским, перехватывает его, застрелив конвоира, и, не имея ни малейшего понятия, что с Сережей, довозит до базы. Скорее всего, спит или ловит приход от убойной дозы транквилизаторов, думает он, будучи за штурвалом. По прилету Сережа без сознания и Олег помогает аккуратно переложить его на носилки. Внешне он невредим, не считая побитого лица, но спустя несколько минут после обследования, один из знакомых военных врачей сообщает о черепно-мозговой травме и серьезных повреждениях внутренних органов. По его словам, Сережа чудом выжил при перелете - повышение внутричерепного давления, внутренние разрывы и кровотечение. Побыл сосудом для древней божественной твари, думает Волков. Не столько сам Кутх, сколько попытки его изгнать привели к тому, что тело Разумовского буквально послужило полем боя для магических сил.

***

      Врач теперь приезжает раз в неделю. Здравый рассудок окончательно возвращается к Сереже, хотя он все еще путается в именах и забывает слова. Ну как забывает, нормального человека в принципе не беспокоит, если он путает порядок и статус проблем Гильберта. Они теперь почти регулярно выезжают на прогулку в лес вокруг дома. Осень в этих краях ранняя, Разумовский, словно напыжившийся городской воробей, сидит в кресле в пухлой теплой куртке, вязаной шапке и шарфе, чуть натянутом на лицо, цвет которого значительно улучшился за прошедшие полтора месяца, сквозь трикотажные штаны с начесом торчат острые коленки, неприкрытыми остаются лишь бледные руки. - Я его видел, но просто как галлюцинацию, - поясняет он свое недавнее состояние, - это реальнее нас с тобой, но он не ощущался как субличность, его больше нет. - Хорошо, - просто соглашается Олег, завозя его в дом.  - Причешешь? - просит Сережа, пока тот разувает его, опустившись на корточки. В ответ получает согласное "угу". С мелкой моторикой все еще беда, да и проблемы с координацией остались, из-за чего долго стоять на ногах он пока тоже не может. Олег аккуратно причесывает поредевшие, но уже вернувшие свой блеск волосы и собирает в удобную косу. - Не издевайся над собой, - комментирует он, когда Сережа пытается донести до рта ложку супа, но руки сильно дрожат, - давай, - он садится рядом и кормит. Прекрасно знает, каких моральных усилий Сереже стоит молча принимать такую помощь и засовывать гордость куда подальше.       Олег просыпается от грохота и громкого страдальческого стона "с-с-сука". Подскакивает, включает свет и идет на шум. - Я в норме, голова закружилась, - объясняет лежащий на полу Сережа, щурясь от яркого света. Попытку самостоятельно дойти до туалета Олег никак не комментирует. Расстояние небольшое, коляску они, в основном, используют для улицы и на первом этаже. Он поднимает легкое худое тело и несет в ванную. Помогает с одеждой и, отвернувшись, придерживает, чтобы не упал. - Ты больше никогда меня не захочешь, - внезапно сообщает Разумовский. - Ого, как мы заговорили, - хрипло произносит сонный Олег, попутно помогая со штанами, - пациент идет на поправку, однако, - он включает воду и сам намыливает Сереже руки массирующими движениями, что совсем не обязательно, но Разумовский уже не сопротивляется - в конце концов, так намного быстрее, не говоря о том, что приятнее. Немного побыв в положении стоя, до кровати Сережа, пусть медленно, но добирается на своих двоих, облокачиваясь на Олега. Пока доходят, он все притормаживает, робко льнет ближе и обдает шею дыханием. Олег поводов для сомнения не дает: надежно придерживая затылок и поясницу, еле касаясь ведет носом по скуле, легко целует по челюсти и доходит до губ, наконец мягко захватывая. Сережа отвечает.