Закрытый космос

      Ночью душно. Машины за окнами гостиничного номера с глухим свистом разрезают воздух, проносятся вереницей огней подобно кораблям в далёких галактиках, сирена брошенного во дворе автомобиля рассекает вакуумную тишину, нетерпеливо ожидая хозяина. Иногда, совсем тихо, раздается собачий лай – непрекращающаяся перекличка тех, кто никогда не спит. Соловьи и дворовые псы. Прерывистая трель в этой июльской духоте звучит совсем нелепо, неуместно, словно слабый, не успевший окрепнуть от зноя росток какого-нибудь безымянного кустарника, пробивавшийся сквозь трещину в раскаленном асфальте. Воздух плотный, почти физически ощутимый. Дышать тяжело, с каждым вдохом кажется, что кислорода остаётся всё меньше, словно ты находишься не в старом номере провинциальной гостиницы, а на космическом корабле, том самом, который так лихо, надрывисто пробирается сквозь туманности и скопления звёзд. Без скафандра, конечно. Разве в космос принимают за скафандры? У Рустама такового, к сожалению, не оказалось. Не выгонять же его теперь в межгалактическое пространство? Сидит вот теперь в своей двухместной каюте на разложенном диване и хватает ртом воздух, старательно раздувает лёгкие, ловит тыльной стороной ладони капельки пота со лба. Серая футболка, на спине до темных крупных пятен пропитавшаяся влагой, беззвучно летит на пол. Рустам не спит. Считает звёзды и ворон. Ещё один подвид в копилку вечно не спящих. Вернее два. А в соседней комнате, отделенной только панельной стеной и широким арочным проходом, мелькают приглушенные вспышки света и совсем тихие, неразличимые на фоне ночной какофонии голоса. «Телевизор, – думает парень. – Не спит.»       А день был тяжёлый. Похожий на все другие и не похожий ни на один предыдущий. Путешествовать всем составом куда-то дальше пригорода Москвы – редкость. Отрываться на празднике общего друга с той же компанией в такой сложный период – абсолютная уникальность. Ночевать вдвоем в скромном номере дорогой (исключительно на взгляд Лёши) гостиницы в незнакомом городе – совсем банальщина с одной стороны, а с другой – романтика времён, когда им с Тамби приходилось делить одну тесную комнату общежития на окраине Москвы и переживать, пожалуй, лучшие моменты их ранней молодости. Только вот сейчас он, Рустам, совсем не в Москве, не прячется от агрессивного мегаполиса в стенах затхлой общаги, и за стеной абсолютно другой человек. Человек, в один момент напомнивший ему о том, какого это – снова быть ребенком, снова чувствовать то, что, казалось, осталось ещё там, в позднем подростковом возрасте, всё в тех же обшарпанных стенах старого общежития. То, что однажды он сам решился оставить вместе с тем, кто всегда был для него ближе всех. Рустам всегда чувствовал особенность, уникальность их с Тамби отношений, но то, что грело его изнутри сейчас, было вовсе не похоже на чувство, которое разделяли они с лучшим другом. Рустам никогда не бегал за девчонками. Да и сам он редко становился объектом чьего бы то ни было внимания. Он не интересовался людьми, и, может быть, поэтому, людям тоже не казался слишком привлекательным. У него всегда был друг, которого хватало с головой. Друг, который знакомился с девушками куда охотнее, чем он, но даже тогда не отодвигал Рустама на второй план, как бы оставляя рядом с собой место, пожизненно вакантное и доступное только для него одного. А Рустам в свою очередь, не имея интересов в сфере романтических отношений, не отлипал от Тамби ни на минуту. Девушка у него была только один раз, и то, как ему сейчас казалось, по совершенно нелепой ошибке. Первый серьезный одинокий рейд по барам центра Нальчика, в финале которого – долгожданное и абсолютно переоцененное на тот момент "потрахаться", а следом — три месяца попыток сохранить отношения со своей первой и единственной девушкой. На самом деле ему было жалко Настю. В день, когда он сам предложил ей расстаться, в янтарных глазах плескалась обида и злость, которую он, наверное, не простил бы себе, если бы не «Не обижайся, брат, но она и правда заслужила большего» Тамби, которое он, честно говоря, ожидал услышать от лучшего друга гораздо раньше. Даже в этот, практически безболезненный для Рустама момент, он оказался рядом. Так они и шли всегда бок о бок. А потом Рустам поплыл. Полетел, если точнее. В открытый космос, само собой. И сейчас этот космос также, как и он сам, пытался уснуть, борясь с волнами жара, исходящими от нагретой солнцем фурнитуры под размеренный бубнеж телевизора. Глупо было рассчитывать на кондиционер в низкоклассном номере, но уломать администрацию выдать им вентилятор можно было. Не подумали.       Наспех смахнув уголком белоснежного покрывала капли пота, скопившиеся в подносовом желобке, Рустам осторожно, словно боясь, что его догадки не верны, и что сосед всё-таки спит, поднимается с дивана, в несколько шагов преодолевает расстояние до соседней комнаты и останавливается в проёме. Лёша лежит под покрывалом и сосредоточенно разглядывает потолочную плитку, местами покрытую какими-то разводами. – Не спится, – зачем-то произносит он, замечая появившегося в проходе гостя. – Жарко, – пожимает плечами Рустам и делает ещё несколько шагов, останавливаясь в центре комнаты. По телевизору крутят какие-то старые выпуски камеди, но звук убавлен до такой громкости, что даже собственные мысли могли бы перебить героев передачи при недостаточной сосредоточенности на сюжете. – У меня здесь окно настежь открывается, если не подпирать, – задумчиво произносит Лёша, ловя отстраненный взгляд Рустама и отворачивается к окну, заставляя того последовать его примеру.       Только сейчас Рустам замечает какую-то нелепую конструкцию из стопки книжек и вазы, видимо, сооруженную на скорую руку для того, чтобы помешать створкам окна распахнуться. Рустам смеётся, вглядываясь в пейзажи за окном. Вид ночного города почему-то совсем не трогает, как раньше, наоборот – приводит в какое-то уныние, что ли. Звёзд на небе совсем мало. Все они сейчас – здесь, в этой комнате, смотрят на него, Рустама, и смеются. Хихикают из-за неловко сжатого в кулаке края домашних штанов, из-за того что он, как ребенок, мнётся, словно на пороге родительской спальни, не решаясь зайти. Как бы не потревожить чужой покой. Как бы не сделать что-то не так. Что-то, о чем потом будешь жалеть. – Сейчас стендап старый показывали. Не знал, что у них каждую ночь марафоны старья, совсем уже нечего показывать, что ли. Я уже забыл, что у Славки та прическа дурацкая была, помнишь? – он усмехается, на мгновение отворачиваясь к телевизору, чтобы проводить взглядом уходящее со сцены трио, и снова поворачивается к молчащему Рустаму. – Как у додика, помнишь? – Да я понял, – он смеётся совсем коротко и замолкает, не зная, как сказать о том, зачем пришел. Время такое же душное, как и ночь. Также капает солью на ресницы, скатывается в слезник, заставляя на секунду зажмуриться. Тянется медленно, даже слишком для гиперпространства, – А ты чего под покрывалом, не жарко? – говорит он первое, что приходит на ум. Получается не слишком сносно, но и не ужасно. Бывало и хуже, если честно. Вот, помнится, однажды, когда Настя... – Так а меня один хер продует без покрывала, – вырывает он Рустама из размышлений. – Жарко, конечно, сейчас полегче будет.       Он встаёт, сдвигает импровизированную башенку к краю подоконника и распахивает окно. Тюль мгновенно подрывается с места, обнажая сероватые пластиковые створки гостиничного окна. «Луны не видно, – думает Рустам. – Не то.» – А ты чего пришел то? – Лёша не ложится, а продолжает стоять с другой стороны широкой кровати, вопросительно глядя на Рустама. На нем – серая хлопковая футболка и широкие шорты до колен. На Рустаме – только спортивные штаны и вечно хихикающие звёзды вокруг. – Спать не хочу, – зато честно. – Ну ложись, будем вместе смотреть золотой фонд ТНТ, – решает Лёша, укладываясь на край двуспальной кровати и приглашающе откидывает уголок покрывала.       Рустама дважды звать не надо. Он в одно мгновение оказывается под тонкой материей и несуразно ударяется головой о спинку кровати. Негромко шипит, растирая затылок ладонью. Жмурится от яркого света висящего напротив экрана.       Лёша оборачивается на характерный звук удара, ставит подушку повыше к стенке, укладывается на ней и указывает кивком на свою грудь, одновременно с этим выискивая левой рукой пульт в ворохе из простыни и пододеяльника.       Замешкавшись только на доли секунды, Рустам осторожно ложится ему на грудь, припадает ухом к чужому телу, жмурится, с шумом вдыхая остатки одеколона и устраивается поудобнее, закидывая руку поверх груди. Так и лежат. Лёша с трудом давит вздох. Он же не совсем дурак. Чувствует людей, читает, как открытые книги, а таких, как Рустам, так совсем наскоро пролистывает, мельком проходясь по крупным буквам, словно держит в руках детскую книгу, в которой вместо букв – картинки, вместо сочинений – кричащие тезисы и заголовки. Лёша всё понимает. И от этого ещё больнее становится. Он действительно хочет помочь. Отчаянно желает облегчить то, что чувствует друг, но решимости не хватает даже на прямой разговор. Да и для таких бесед нужно для начала разобраться в себе, а в таком дерьме копаться Лёша совсем не хотел. Внутренние разборки – последнее, чем он будет заниматься, когда дело касается отношений. Не хочет признавать, что боится. Боится отрыть в себе такие глубины и ландшафты, по которым ещё не ступала нога человека. Боится спуститься туда, на самый низ, и уже не вернуться. Боится, что станет как он. Поэтому только молча обхватывает жилистое тело одной рукой, устраиваясь пальцами под ребрами, а другой сочувственно, почти с пониманием проводит по чужому плечу, зарывается носом в черные как смоль волосы и медленно, стараясь не привлекать внимание к этому незначительному жесту, вдыхает полной грудью. Лёгкие наполняются остатками сигаретного дыма и какого-то сладкого парфюма. Они лежат, молча уставившись в телеэкран. Лёша думает о том, как дальше выходить из сложившейся ситуации. Рустам думает, что, если выходить сейчас, то только в иллюминатор. Условно-досрочно. Он вслепую нащупывает едва заметную ложбинку между ключицами, несколько раз обводит впалую ямочку большим пальцем, одним глазом наблюдая, как мерно вздымается чужая грудь во время дыхания. Чувствует, как жар от Лёшиной ладони проходит под ребра транзитом до конечной остановки. Сердце громкое. Совсем как в детстве, когда убегаешь от кого-то, прячешься за старыми развалинами, замираешь, пытаясь отдышаться, а сердце бьётся оглушающе громко, кажется, во всем теле. И не успокоишь ведь. Сидишь, и всё тело содрогается от каждого удара. Боишься, что все вокруг слышат биение за грудиной, и что непослушное сердце обязательно выдаст тебя врагу, сдаст с потрохами любому, кто проходит мимо тебя, но никто почему-то не слышит. А Лёша слышит. Чувствует каждый импульс, успокаивающе пробегаясь пальцами по обнаженным рёбрам. Осторожно, с хирургической точностью ощупывает косые мышцы живота, едва заметно выпирающие под кожей, и поднимается выше, устраивая ладонь чуть ниже шеи.        Вой сирены проезжающей мимо машины экстренной службы разбивается на мелкие осколки о стены плотно заставленных спальных районов. Окно с грохотом распахивается, впуская в душную комнату ночную свежесть. Предрассветная прохлада пробирается под кожу сотнями мелких иголок, заставляя Рустама непроизвольно содрогнуться. Лёша тянет на себя край пастельно-сиреневого покрывала, накрывая с головой сначала чужое, а потом и свое тело, оставляя перед глазами только темное ворсистое полотно, пропускающее сквозь тонкое переплетение холодный экранный свет. Рустам усмехается, утыкаясь носом в смятую футболку. Обхватывает руками чужую шею, неловко подтягиваясь повыше. Сердце не успокаивается, рискуя таким марафоном намотать инфаркт, но Рустам уже не старается его замедлить, забывает контролировать дыхание, впервые за долгое время вдыхая полной грудью дурманящий аромат чужой кожи, а потом дышит часто, словно только что вернулся со школьного кросса, который обычно устраивали ранней осенью учителя, желая приобщить детей к атлетическим дисциплинам. – Руст, – Лёша пропускает сквозь пальцы спутанные пряди волос, беспорядочно разводит неровные ряды на висках. – Ммм? – лениво тянет в ответ Рустам и приподнимается на локтях, поворачивая голову так, чтобы видеть собеседника. Получается плохо. Под плотным покрывалом даже очертания знакомого лица кажутся почти невидимыми, неуловимыми, и только блеск в глазах, отражающий тусклое свечение экрана, выдает в них близкого человека.       Лёша, кажется, раскрывает рот, чтобы продолжить какой-то вопрос, но Рустам его опережает. В одно мгновение сокращает расстояние и прижимается к чужим губам. Цепляется пальцами за край футболки, растягивая необработанный ворот, и, кажется, совсем перестает дышать. Потом также быстро отстраняется, весь замирает и ждёт. Космонавт из него никудышный, несмелый. Скафандра особенно не хватает. Он задыхается. А Лёша, кажется, наоборот оживает. Смотрит серьёзно, обводит изучающим взглядом лицо напротив. Рука до сих пор, словно на автомате, монотонно обводит чужие лопатки, продавливает каждый позвонок, медленно поднимаясь, и останавливается чуть выше седьмого позвонка. А потом с силой давит. Заставляет. И Рустам подчиняется. Снова припадает к чужим губам, но уже осознанно, напористо и шумно выдыхает, когда чувствует, как крепкая рука обхватывает его шею, обрубая пути к отступлению. Жарко. Дышать становится совсем сложно, то ли от нехватки кислорода под теплым покрывалом, то ли от долгожданной близости. Сердце заходится в бешеном ритме. Губы Лёши солоноватые, неровные. Отросшая челка липнет к влажному лбу. Он нежно, почти невесомо кладет свою ладонь на щеку Рустама, проводит ногтями вдоль линии роста густой щетины. Другая рука блуждает вдоль позвоночника, останавливается на пояснице, заставляя податливое тело прогнуться и сдавленно выдохнуть. Лёша, наконец отбросив ненужные мысли о жене, семье, Нурлане и парнях в соседних номерах, погружается в поцелуй с головой, перестает себя контролировать. Дыхание мгновенно сбивается, руки настойчиво шарят по обнажённому телу, подцепляют резинку спортивных штанов, но дальше не продвигаются, как бы обозначая границы дозволенного, тяжесть внизу живота заставляет прижиматься так близко, что чужое возбуждение ощущается сквозь тонкую ткань летних шортов. Рустам дышит теперь совсем тяжело, с трудом сдерживая стоны, когда чужой язык проникает внутрь, сталкиваясь с его собственным. Губы начинает покалывать, как после горячего чая. Спустя несколько секунд он наконец отрывается от Лёши, приподнимается на локтях, чтобы заглянуть в чужие глаза, но, не найдя в них ни капли заинтересованности в обсуждении произошедшего, откидывается на подушку, сбившуюся в ком у него под боком. Лёша садится, наваливаясь головой на стену гостиничного номера и смотрит на Рустама с высоты. Разглядывает его лицо так, словно видит впервые и старается запомнить каждую раннюю морщинку, не оставляет без внимания каждый сантиметр. Смотрит с плохо скрытым сочувствием, перемешанным с нежностью, которой ранее Рустам не видел во взгляде друга. Потом отворачивается, переключая внимание на телевизор, транслировавший какой-то старый монолог Бебуришвили. Или Пако? Лёша старается сделать вид, что происходящее на экране интересует его больше чем последние десять минут. Рустам старается успокоить сердце и тело, сосредотачиваясь на примитивной дыхательной гимнастике. – Может спать? – нарушает молчание Лёша, понимая, что дурацкой затеей было приезжать в этот город. – Да, мне пора, наверное, – с едва уловимым разочарованием произносит Рустам, уже собираясь встать с кровати, но неожиданно чувствует, как чужая рука тянет его на себя. – Там жарко, оставайся, – полушепотом предлагает Лёша, и Рустам повинуется. Снова. Ложится на грудь, самостоятельно накрывая их одеялом, прикрывает глаза и слышит сквозь пелену полудремы, как Лёша выключает телеэкран, с грохотом кладет пульт на прикроватную тумбу и укладываться удобнее, приобнимая Рустама. Глаза закрываются сами собой. Первые лучи солнца показываются из-за горизонта, но Рустам их уже не видит. Мир гаснет. Чувства притупляются. Космос засыпает вместе с ним.