Гнездо

До машины они идут вдвоем. Олег машинально кладет Сергею руку на плечи, повинуясь паническому желанию защитить и спрятать — бессмысленно, но Сергей позволяет. Раннее мерзлое утро только занимается — на то, чтобы выписаться из больницы в такое время, ушла еще пара сотен. Ради анонимности и срочности Олег потратил внушительную сумму на врачей, лекарства и взятки. Каждый раз встречая многозначительный взгляд, намекающий, что с незнанием языка, отсутствием законного брака и такими документами им нужно привести весомый аргумент, чтобы Сергею хоть как-то помогли, он думал — что бы было, случись это тогда, когда у них было две стипендии на месяц. В этой стране к «лицам альтернативного вторичного пола» относятся чуть лучше, чем в России, но Олег интуитивно понимал, что ничего хорошего в спину ему не говорят. — Ты голодный? — он решается нарушить молчание. Сергей откинулся на соседнем кресле и что-то листает в телефоне. — Да, — он не отрывает взгляда от экрана, — но смогу съесть только что-то легкое и жидкое, все еще мутит. — Дома куриный суп есть, — Олег старается смотреть на дорогу, — пойдет? — Ага. — и молчание повисает снова. Сергей на него даже не смотрит. Лучше бы он наорал, поплакал, лицо ему разбил, ну хоть что-нибудь сделал, не оставлял Олега одного в ужасе — не вел себя так, будто бы ничего особенного не случилось. С обивки так и не отмылись до конца пятна крови. Олег размышляет, что будет проще — переделать салон, или сжечь машину, когда они будут снова менять место жительства. Сергей его реально убьет, если где-то останутся следы его ДНК. — Прости, — вырывается у Олега, — мне очень жаль, что так получилось. На это Сергей уже поднимает голову — и смотрит на него очень удивленно. — За что извиняешься? — он складывает руки на груди, — Твоя вина-то тут в чем? Не первый раз, в конце концов, я должен был знать, что так может случиться. Напугал тебя до смерти. — Напугал? — дорога, надо следить за дорогой. — Ага. Напугал. Мне сказали, что еще час, и ты бы умер от потери крови. И это из-за меня. — Ш-ш-ш, успокойся, — Сергей кладет свои пальцы поверх его руки на руле, — не из-за тебя. Ты же не виноват, что подавители перестали работать, так бывает. Олег только качает головой. Сергей убирает руку. Остаток дороги проходит тихо. Олег рвется открывать перед Сергеем двери, придерживать за локоть, на что получает усталый взгляд — ну что он, сахарный что ли? Но пока они возвращаются вместе — дома, наконец дома — у Олега перед глазами снова встают воспоминания о том, как они уезжали: как приходилось открывать дверь с ноги, как он постоянно ронял ключи, как пришлось тащить Сергея до машины почти на руках. Даже на камнях подъездной дорожки кровь осталась. Это было не так, как когда ему приходилось тащить на себе раненых. Одно дело — быть на адреналине и других веществах, с оружием в руке, знать, что в любой момент ты можешь умереть, другое — когда человек, который только что смеялся с твоей глупой шутки вдруг сгибается пополам от боли, когда приходится вести машину одной рукой, потому что Сергей отказывается его отпускать, иначе он потеряет сознание, когда непонятно вообще, что произошло, пока врач не находит его в коридоре и не объясняет на ломаном английском — семь недель, они ничего не могли сделать. Ему очень жаль. Такого быть не должно, срок маленький, но у таких людей, как Сергей, кровотечение может не остановиться вовремя. Так бывает. Так бывает. — Что ты имел в виду, когда сказал, что «не первый раз»? — спрашивает Олег, когда они уже сидят за столом. Сергей медленно впихивает в себя суп, пока Олег нервно тарабанит по чашке с чаем пальцами. — Ну, — Сергей откладывает ложку, — до больницы в первый раз дошло. Олег ставит чашку на стол слишком громко. — Ты никогда не говорил, — он с трудом произносит это вслух, — что у нас могли бы быть дети. — Какие дети, Олег? — Сергей удивленно поднимает бровь, — Что мне тебе было рассказывать? Здравствуй, милый, пока ты по пустыне бегал, у меня опять был вечер теплых встреч с репродуктологом? Он выглядит таким… невпечатленным. Усталым. Как будто Олег совсем его достал своими глупостями. Но губы — плотно сжаты. — Я бы вернулся в Питер навсегда, если бы знал, — Олег смотрит в свою чашку, — всё могло бы быть по-другому. — Если бы да кабы, — раздраженно отвечает Сергей, — даже если бы хоть раз узнал раньше, чем был выкидыш, я бы не оставил ребенка. Олег молча поднимает взгляд. Он не знает, что на его лице вызывает такую реакцию, но Сергей взрывается. — Прекрати, хватит себя вести так, как будто ты страдающий отец. Ты знаешь, что я сделал всё в моих силах, чтобы после детского дома никто ничего не знал, — он шипит, опирается руками на стол, — и правильно сделал. Потому что иначе ты бы меня не успел из Крестов забрать. Какие, к черту, дети, Олег, — он вскидывает голову, — кто тебе вообще сказал, что они были от тебя? — Я тебя понял, — спокойно отвечает Олег, — ничего не было бы по-другому. Весь гнев улетучивается мгновенно. Плечи Сергея опускаются. — Все психические болезни передаются по наследству, — он отводит взгляд, — тело избавляется от дурной крови. Так и должно быть. — Не говори так. — Олег тянется, чтобы взять его за руку, но тот отдергивает пальцы. «Они». Сколько раз, Олег не спрашивает, это уже слишком. Это уже не важно — главное, что Сергей жив. Он встает из-за стола, бросает «доедай суп, остынет», и собирается выйти покурить. Практически у самой двери его догоняет: — Ты же говорил всегда, что не хочешь детей. — практически с отчаянием в голосе. — Потому что, если ты… Ох. Олег практически подлетает к нему, обхватывает за плечи — Сергей прислоняется к его животу виском, обнимает, неудобно вывернувшись на стуле. — И не хочу, — он целует рыжую макушку, — да я и не думал об этом никогда всерьез. С моей-то жизнью. — Они были такими злыми, Олег, — в голосе Сергея звучит такая острая обида, что у него тут же начинают чесаться кулаки, — хотя я ничего не сделал дурного. Я же не виноват. Я думал, что после тюрьмы меня косые взгляды не проймут, только вот тогда меня в лицо называли мразью за то, что я сделал, тогда я мог ответить. Сергей переводит дыхание. Находит своей рукой ладонь Олега — сжимает до побелевших костяшек. — Как только за тобой закрывалась дверь, мне казалось, что я снова в тюрьме, только у меня не было шанса отбиться — сразу в карцер под препаратами отправили, — его начинает потряхивать, — только в этот раз за то, что я посмел таким родиться. — Такое не повторится больше никогда, — они держатся за друг друга до боли, — никогда ты туда не вернешься, не останешься с этим один на один. — Я читал, что у многих, кто сидел на подавителях с детства, проблемы с зачатием, — Сергей старается не всхлипывать, но он всё слышит, — я ничего не могу поделать. — Не оправдывайся, — Олег опускается рядом с ним на колени, — не передо мной точно. Высвободив руку, он гладит Сергея по щеке. Тот прикрывает глаза и потирается об ладонь щекой — на сером лице видна влажная полоса. — Это всё наркоз, — выдыхает Сергей, — всё еще не отошел. — Ага, — соглашается Олег, — не хочешь прилечь? — Пожалуй, — Сергей встает, пытаясь незаметно вытереть лицо, — спасибо тебе. Обняв Олега, он спешно уходит в гостиную. На столе остается тарелка недоеденного супа и остывший чай. Олег собирает всю посуду со стола, замечает, что у них так-то всего по два — две чашки, две тарелки, два бокала на кухонной стойке. Крючков на вешалке в прихожей только на куртку и пальто. В этом доме, как и в предыдущих — только одна спальня. Места в их жизни — только на двоих.