Благословен твой образ

      Движения и шаги ронина не слышны на фоне мирского шума, и всё же, настолько нежны, что Мэй остаётся только опустить взгляд, чтобы не выдать своего волнения. Через тонкую ткань кимоно явственно чувствуется тепло ладоней, которые в нерешительности (или в ожидании) замерли в нескольких миллиметрах. Гейша выдыхает остатки воздуха и окончательно прикрывает глаза. Струны диковинной музыки, что смогли наколдовать её дрожащие пальцы, не только доносят свои трели, но и перебирают её собственные отзвуки, что в изнеможении томятся глубоко в сердце. Если Масамунэ сейчас до неё дотронется, то познает всю её сущность и даже больше.       Мэй опасалась своих желаний и в тоже время мечтала открыться. Нет, она бы не поступила так опрометчиво с кем-то другим, но с ронином она провела слишком много времени, чтобы понять — он тот, кого она должна спасти. Не только своё имя/честь/родной окия или отца, она должна была спасти ещё одного человека, который так спешил умереть. Порой Мэй боялась, что совершает ошибку. Как глупо пытаться тянуть руку помощи к тому, кто её совсем не просит. Зачем она делает это, если он всё равно уйдёт?! Да, он сказал, что как только обретёт власть над своим врагом и повергнет его в пучину мрака, то совершит сэппуку. А это значит, им снова не по пути. Пусть сейчас он уверяет её в правильности их союза, пусть рассказывает о своих победах над злыми духами. Но Мэй от этого ничуть не легче. Зачем только она впустила его в своё сердце? Ответа она не ведала и вовсе не желала знать. Просто, порой одиночество накрывало своим ледяным покрывалом, и не от того ли Мэй стала такой холодной?! А теперь вдруг ощутила отсвет чужого тепла и захотелось согреться.       Девушка не заметила, как слезы покатились из глаз, прорезая кожу, словно стальные клинки, пытаясь добраться до сердца. Чтобы остановить боль, пусть даже вместе с собственной жизнью… — Мэй? — голос прозвучал тихо и тревожно.       Ладонь Масамунэ опустилась на её плечо, и Мэй задрожала. Нет, она не позволит себе обернуться к нему такой: заплаканной, подавленной, обречённой… Пусть он запомнит только её понурую фигуру, дрожащую, как осенний лист.       И от чего сердцу именно в этот час вздумалось растревожить память, выискивая самые болезненные воспоминания?! Быть может, просто неумелое колдовство сделало что-то не так, или дымящийся чай навёл её на столь печальные думы?!       Ответа не находилось, порывы ветра выли за стенами, снег заметал их со всех сторон, а ладонь ронина продолжала покоиться на её плече.       Мэй не смела убрать его руку или же просто дёрнуть плечом, и дело было не только в приличиях. Ей неожиданно стало легко и все чувства стали притупляться, все, кроме одного — благодарности. Её тихий вздох и едва заметный кивок головы Масамунэ воспринял как ответ на его неозвученный вопрос. Он понял её без слов, а это было ещё одним поводом для благодарности.       Мэй не заметила, как ронин отстранился. Лишь когда послышался характерный звук разжигающегося очага, она ощутила опустошение и вновь впала в оцепенение. «Глупые мои надежды и грёзы» — невесело прозвучало в её голове, и она посмела обернуться на свет.       Масамунэ искусно наливал чай в хрупкие чашки и до неё донёсся яркий букет летних трав. Девушка невольно залюбовалась его грацией, вспоминая как ловко он владел своей катаной, когда на них напали разбойники. Похоже, у гейш и бывших самураев было много общего. Или так повезло ей? Мэй улыбнулась, и в этот момент Масамунэ встретился с ней взглядом. У девушки перехватило дыхание. Взгляд ронина был такой тревожный, что её первой мыслью было спросить, не случилось ли чего дурного. И только когда его лицо просветлело, Мэй догадалась, он думал о ней.       На неё накатила такая нежность, и в тоже время такая усталость, словно она сражалась на поле боя и победила, но оказалась смертельно раненой. Мэй не заметила, как оказалась в объятиях ронина, лишь секундой позже поняла, что её подвели собственные ноги. Вероятно, события всех бессчётных дней сотворили с ней злую шутку, более коварную, чем любой живой враг. — Мэй… — шёпот Масамунэ разнёсся над её ухом и теперь уже она сама обнимала его за плечи. Рыдания вновь подкатывали к горлу, но также быстро отступали, словно ветер, сменивший направление. Его объятия принесли в сердце покой, будто в нём была заключена истина, которую ей было дано узреть и понять. — Я здорова, — устало заверила Мэй, чувствуя на языке горечь от своей лжи.       Ронин бережно опустил её на татами, после чего вложил в руки горячую чашку. Почти что строго приказал выпить. Девушка снова растянула губы в улыбке, не привыкшая к такой заботе, она похоже начинала привыкать к доброте ронина. А тот не отрывал от неё глаз.       Время перевалило за полночь, когда поддерживаемая твёрдой рукой, Мэй оказалась в комнате, предназначенной для неё. Морозный воздух неспешно просачивался внутрь, но шерстяное одеяло укутало Мэй по самые плечи. Сон притаился у изголовья и только того и ждал, когда девушка опустит голову на подушку.       Масамунэ не спешил прощаться, замер. — Как вишни цвет рождает в людях счастье, так благословен твой образ в душе моей, — прошептал ронин и мягко прикоснулся губами до её холодных пальцев.       Мэй встрепенулась, чувствуя, как отсвет чужого тепла поджигает и неуловимо растапливает льдинки в груди. — Благодарю тебя, — тихо произнесла она, наблюдая, как ронин поднимает на неё тёмный взгляд. Как в них вновь и вновь проскальзывают отголоски нежности. Знакомым порывом он вновь кладёт ладонь на предплечье и становится невероятно близко. И только во власти Мэй: отвергнуть его чувства или раствориться в нежности.       И она выбирает последнее…