Мотыльки

      Их с Се Лянем связывает только общая квартира, которую они по факту делят на троих, но Мэй Няньцин самый беспроблемный из них. Бай не знает, как назвать их отношения: слишком далеко до близких друзей, но и знакомыми они уже не являются. Сам Бай знает, чего хотел бы от другого, но его мнение в этом вопросе мало учитывается.       Как почти не учитывалось, когда Се Лянь только поселился здесь, и вот уже минуло три года. И, казалось бы, на выпускном курсе университета есть более важные темы для размышлений, но Бай слишком сонный для этого сейчас, чай слишком слабый, чтобы бодрить, а кофе закончился еще на прошлой неделе.       Горло словно припорошено смесью мела и графита. Странный вкус во рту.       Он растирает пастель — пальцы все гладкие, восковые, будто ненастоящие, почти однотонные, потому что цветовая гамма такая. А какой еще ей быть? Угольно-черный — для чужих длинных волос, небрежно собранных в пучок на затылке, мягкий бежевый — для горла и виднеющихся ключиц, для запястий и голых ступней, одна из которых покачивается над полом, почти белый — для одежды. Се Лянь в отличие от Бая не всегда носит белый, но дома — так совпадает? — регулярно. Его цвет. Эта мысль вызывает зыбкое тепло, которое оседает внутри, как песок на дно. Такой же светлый, как это утро, которое вроде пасмурное, но свет, заливающий кухню, кажется пронзительным и прозрачным, высвечивает чужой силуэт на фоне окна, заставляя его периодически морщиться и заслоняться рукой, склоняясь к столу близко-близко.       — Это почти невозможно. Я не могу сосредоточиться, — Се Лянь вздыхает и откидывается назад, делая перерыв и выпуская карандаш из рук. Поднимает пальцы к вискам и трет. — Голова побаливает.       Раздается короткий сигнал телефона, Се Лянь тут же берет его в руки и просматривает сообщение: моментальная радость тут же сменяется легким огорчением, когда он задумывается о чем-то — вспоминает о вечерней подработке, скорее всего, — и с легким вздохом скользит пальцами по клавишам.       — Ты мог не гулять вчера допоздна, а заниматься и спать все утро сегодня, — Бай пожимает плечами, не выказывая ни капли сочувствия или желания поискать таблетку, только чуть поворачивает альбом в руках и наносит еще несколько штрихов. Цвет маренго. Дымчато-серый. Пепельный. У них на кухне пол в черно-белую клетку, мебель из беленого дуба и почти прозрачная тюль. И даже насыщенные темно-зеленые шторы в таком освещении теряют свой оттенок. У Бая перехватывает дыхание от этой эстетики, и кончики пальцев чешутся. Он рисует быстро, почти агрессивно, скользя глазами вверх-вниз, не переставая.       — Я знаю, — на чужих щеках вспыхивает едва заметный румянец. — Но я просто потерялся во времени…       Бай прерывает движение рук.       Рисунки не его специальность на самом деле. Просто хобби. В его голове слишком много цифр и слишком много никому не нужного самоанализа.       В горле першит.       — …вчера был очень хороший вечер. Сян-эр, а ты провел его хорошо?       — Я спал, — Бай проводит пальцами по свежим линиям, чуть смазывая переход между цветами, не поднимая глаз. — И учился. Кто-то же должен.       От окна доносится тихий искристый звук.       — Нянь-гэ тоже отсутствовал? — Се Лянь запрокидывает голову и смеется искренне, прежде чем вернуться к учебнику и тетрадям. Вновь перечитывает и прокручивает в голове. У него семинар после обеда. Всемирная история. Вроде пустяк, но преподаватель не самый снисходительный, хотя и довольно консервативный в программе. У Бая был такой же курс два года назад, он мог бы помочь… — Я уверен, что он тебя звал с собой. Ты слишком много времени проводишь дома, это не очень хорошо для здоровья.       Телефон на столе вновь подает сигнал. Се Лянь бросает на него всего один взгляд и мгновенно светлеет лицом, быстро набирает короткое сообщение в ответ. Весь будто преисполняется воодушевления и улыбается сам себе.       Бай же дергает уголком губ иронично, гладя на него, и решает не отвечать.       Он не предлагает помощь, предпочитая оставлять каждого самому разбираться с последствиями собственных «глупостей». Се Лянь, конечно, не согласился бы с таким определением, но он ведь сам расставил приоритеты: пропадать до самой темноты в чужой компании вместо того, чтобы готовиться к занятиям.       Бай ведь ему не «мамочка».       И они едва ли друзья даже спустя три года совместной жизни. За пределами квартиры — почти и не пересекаются, даже если учатся в одном месте. Слишком разные интересы, слишком разный контингент общения. У Бая, например, почти нулевой.       Бай не душа компании.       Он и с Се Лянем не хотел связываться изначально. Мало ли на улице бездомных котят, каждого не пригреешь. Он же не фея-крестная. Это Мэймэй дурак с мягким сердцем, а Бай просто согласился не пройти мимо чужих проблем. Несколько дней «переждать» растянулись на недели, а потом Се Лянь остался жить с ними сам собой. Это и не обсуждалось. У Бая даже вопросов не возникло. И сжилось как-то по итогу, и слюбилось…       Последнее — буквально.       — Сян-эр, — Се Лянь вдруг снова смотрит прямо на него, отвлекаясь, и Бай сжимает в пальцах «мелок», поднимая глаза в ответ. — Обещай, что сегодня точно не станешь сидеть в четырех стенах? Я волнуюсь за тебя, — улыбка.       Вкус во рту становится особенно сильным, и зуд превращается в щекотку.       Последней он добавляет на бумагу жемчужную «дымку», и свет из окна на рисунке словно оживает, начинает по-настоящему слепить.       Бай никогда не отличался особой щепетильностью и эмпатией. Умением поддерживать, жалеть и быть снисходительным. Сплошные резкие жесты и насмешливые слова. Самое то, чтобы позволять другому судорожно сжимать свою ладонь, просыпаясь от мутных снов, для лихорадочных разговоров шепотом на ухо, приступов самоуничижения и коротких вспышек агрессии. Мэймэй никогда не умел особо справляться с чужими кошмарами. Кто-то, наверное, сказал бы, что Бай тоже не лучший помощник в этом, но сработало же?       От чужой улыбки слепит ничуть не меньше.       И Бай опускает глаза и вновь дергает уголком губ, но без иронии, потому что удержаться не может.       — Хорошо. Обещаю.       Странная у них все-таки жизнь.       В горле назойливое чувство становится совсем явным: словно что-то живое «шуршит» и хочет, чтобы его выпустили.

***

      У некоторых от неразделенной любви внутри растут цветы. Но Баю в жизни не везет. А жаль. Он бы хотел, чтобы это были немофилы или хотя бы колокольчики.       В книгах пишут, что любовь похожа на бабочек, порхающих в животе. Но тут он тоже пролетел мимо, да и бабочки — не его символ.       Бай толкает пальцы в горло — рвотный рефлекс уже давно не помогает с этим справляться, слишком привык к ощущению «щекотки» — и подцепляет тонкое крыло, неистово бьющееся о стенки гортани, пытающееся найти выход, но лишь слепо дергающееся ни вперед, ни назад. Вытягивает наружу — от ощущения живого мохнатого тельца, касающегося языка, передергивает — и подносит к глазам. На ладони — мотылек, полностью взрослый и дымчато-серый, пытается взлететь, но крылья намокли от слюны, и мелкие чешуйки на них повредились: от пальцев Бая и от того, как он пытался проложить себе путь из легких наружу. Вот и может он теперь только бить в воздухе одним крылом и крутиться на месте.       Жалкое зрелище.       Бай морщится при взгляде на него и сглатывает, вытирая губы тыльной стороной ладони, заворачивает в салфетку и выкидывает в мусор. На кончиках пальцев остается будто серая пыль. И слюна — вязкая и сильно отдает карандашным грифелем.       Действительно, цветы были бы красивее.

***

      Се Лянь убегает в университет и забывает тетрадь с конспектами, точнее — Бай знает его хорошо — та выпадает из сумки и оказывается под столом.       Бай, вернувшийся из душа как раз, когда хлопнула дверь, смотрит на нее несколько минут, потом собирает и перемывает кружки из-под чая, выкидывает конфетные фантики, досыпает сахар в сахарницу, ставит стул ровно, поднимает тетрадь и отправляет к себе в сумку, прежде чем сунуть ноги в кроссовки и пойти следом.       Посреди кампуса — золотисто-огненный дождь из листьев и морозная крошка на траве и аккуратных дорожках. Хрустит под ногами, и дыхание перед лицом расплывается белыми облачками. Се Лянь поправляет сумку на плече, когда пересекает остатки расстояния почти бегом, нетерпеливо и не глядя под ноги, и влетает в чужие объятия. Человек в красном улыбается, прижимает его к себе и касается губами виска.       Бай слышит смех со стороны и достает из кармана зажигалку, прислоняясь к ближайшему дереву и откидывая голову. Мотыльки внутри — их полные легкие уже — порхают, не переставая, и щекочут. В полной тишине можно даже услышать шорох их крыльев, но Бай не любит тишину. Наушники привычно занимают уши.       До занятий еще достаточно времени. Он передаст тетрадь с кем-нибудь из группы.       Огонек со щелчком вспыхивает перед глазами, и легкие заполняет дым. Обычно насекомых можно выкурить или просто убить им, жаль, Бай не может поверить в то, что в его случае это поможет. Слишком критичный ум и реалистичный взгляд на мир.       Теплого и душевного не хватает. Может, тогда он был бы сейчас счастлив.