Дураку дураково

Кроули подошёл к магазинчику Азирафеля ровно через тридцать две минуты после того, как Азирафель уехал с Кроули за город. Азирафель в тот день никуда не планировал выходить. Моросил дождь, у ангела зябли руки, а настроение было пакостным — не столько из-за пробирающей до костей серости, сколько от странного ощущения пустячности бытия, ненаполненности сердечного пространства. Бывают такие неприкаянные осенние дни, в которые из-за стёртой границы между утром, днём и вечером кажется, что время — одна растянутая на весь день зацикленная минута, в которую ровным счётом ничего не может произойти, и все эмоции придавлены этой серой подушкой бессмысленности, и никак не могут по-человечески вздохнуть полной грудью. Можно разрушить натянутую у горла струну осенней серости ярким огнём, душевной беседой, хорошей книгой, но для этого нужно как-то прорвать полиэтиленовую плёнку неподвижности и вырваться к вероятности действия, когда всё, кажется, стремится к статике. Колокольчик звякнул один раз и затих; Азирафель поднял голову и просиял. Кроули широко улыбнулся, а потом щёгольски отсалютовал. — Азирафель! — сказал демон, распахивая объятья. — Дорогой мой друг, без которого я не мыслю жизни! Азирафель растерялся, но позволил себя обнять; пахло от Кроули очень дорогим одеколоном, а не теплом, сном, огнём и лёгким лимонным ароматом, как обычно. — Доброе утро, — сказал Азирафель, вглядываясь в лицо Кроули. — Я редко тебе говорю о том, насколько сильно ты для меня важен, — доверительно сказал Кроули, всё ещё держа его за плечи крепко и властно, как держат маленького ребёнка, давая ему последние наставления перед дверью в детский сад. — Это моё упущение, и отныне я буду говорить тебе об этом постоянно. Потому что я, прославленный демон, лучше всех разбирающийся в практической психологии и когнитивном поведении всех существ в мире, в сортах вина и истории христианства, ещё и великолепный друг и крайне трепетно к тебе расположен. — Это… Очень мило с твоей стороны? — потерялся Азирафель окончательно. Отношения их с Кроули больше всего напоминали обычно отношения пожилых супругов или растущие рядом деревья. И как всякий нормальный человек не думает, глядя на иву, что хотел бы, чтобы она стала немного больше берёзой, так и Азирафелю никогда не приходила в голову мысль сделать из Кроули чуть меньше Кроули, а больше — вот это, чем бы оно ни было. — И в моей умнейшей голове созрел блестящий план, — сказал сияющий Кроули; каждое движение его было утончённым и изящным. — Я решил в благодарность за эти годы наших совместных отношений свозить тебя в лучший ресторан, заказать в нашу честь лучшее исполнение Моцарта, чтобы горели свечи, было много великолепно приготовленных блюд, самое дорогое вино! Я буду счастлив твоей компании, мой сердечный друг! Мы сможем провести это время за беседами и обсуждением человеческих пристрастий. А после — потанцевать, потому что именно танцы лучше всего передают наши с тобой эмоции друг к другу. Я знаю, — добавил он с небрежным превосходством, — что ты не умеешь танцевать, я научу тебя. Всё было как-то не так. Кроули очень много говорил о своём расположении и их великой дружбе, прославлял себя через каждое слово и не затыкался, словно говорил не предложениями, а статьями. И, что неожиданно совершенно заставило Азирафеля растеряться, не помог Азирафелю надеть пальто, не сказал ему взять шарф, потому что холодно на улице. Потерянно и почти обиженно Азирафель глянул на всё ещё рассказывающего ему о своих чувствах Кроули и понял, что за все эти годы привык к молчаливой заботе и совершенно не готов променять её на незатыкающийся поток слов о демонском великолепии и глубине эмоций. Это «Надень шарф» заменяло с лихвой все концерты Моцарта и какие-то загадочные уроки танцев, которые Азирафеля, неловкого от природы, в принципе выбивали из колеи сами по себе. С Кроули обычно было уютно. А не неловко. В этом и была прелесть их отношений. И вёл машину Кроули тоже странно — очень правильно, почти механически, без огонька. — Твоя манера езды… Изменилась, — осторожно заметил Азирафель. Атмосфера внезапно изменилась, словно в тёмном салоне сгустилось концентрированное напряжение. Кроули замолчал; лицо его замкнулось, как будто почернело. — Тебя что-то не устраивает? — спросил Кроули, когда тишина стала практически невыносимой. Голос у него был сдержанный, словно он прямо сейчас готов закричать на ангела. Тот застыл от страха. — Нет, я просто… — Потому что, если тебя что-то не устраивает, я могу высадить тебя прямо здесь, — тем же тоном сказал Кроули очень и очень напряжённо. — И к чёрту тогда весь мой заказанный концерт, к чёрту весь праздник по поводу наших с тобой отношений, — он явно распалялся с каждым словом, и у ангела заледенели руки так, что даже кости, казалось, превратились в лёд и заныли. — На что тебе танцы, если тебе лишь бы критиковать, если тебе что-то во мне не нравится! Что тебе, сложно сказать мне в лицо, что что-то не так?! Ну?! Говори!!! — Высади меня здесь, — тихо и испуганно сказал Азирафель. — Что? — Кроули моргнул и впервые посмотрел на Азирафеля. — О, прости меня, Азирафель, — сказал он внезапно трагичным тоном. — Извини, я не хотел тебя обидеть. Ты просто очень сильно разозлил меня этим замечанием о вождении. Мне, знаешь ли, сильно досталось — отлучение от рая, от Господа, Бога нашего… Это всё не могло на мне не сказаться. Я травмирован. И если ты, мой друг, прекратишь меня критиковать, я… — Высади меня здесь, — повторил Азирафель, ёжась от пробирающего холода. — Ах, так?! — рявкнул Кроули так, что Азирафель подскочил на сидении, а потом едва не врезался в стекло, когда Кроули резко нажал на тормоз. — Отлично!!! И катись! Я для тебя нарушаю все возможные требования моего начальства, а ты, неблагодарная скотина, дрянь! А ещё друг!.. Азирафель дрожащими руками открыл дверь и выскочил в моросящий дождь, к какому-то полю, хватая осенний холодный воздух, словно тот единственный мог успокоить. — Азирафель, прости меня, я не виноват, я просто… Азирафель не слушал. Невидяще глядя перед собой, он шагал обратно вдоль серой темнеющей трассы, пытаясь успокоиться. Дождь падал, как снежная крупа, и скоро ангел весь был покрыт им, как водяной паутинкой. Быстро темнело, холодало тоже стремительно. «Кроули, — твёрдо подумал ангел, — заставил бы меня надеть шарф». Он почти не удивился, когда увидел едущую ему навстречу машину. — Ангел! — Кроули выскочил и кинулся к нему — беспокойный взгляд, полностью сконцентрированный только на нём, запах огня, тепла, лимона, сна, чуть встрёпанная шевелюра, обычный идеальный пиджак. — Ты в порядке? — Пожалуй, пока нет, — сказал Азирафель. — Залезай в машину, я включу обогрев, — быстро сориентировался Кроули, посмотрев на него и моментально оценив ситуацию, потому что отлично знал ангела и различал все стопятьсот оттенков его «Пока нет». Властный и чуть агрессивный, но уверенный стиль вождения привёл Азирафеля в себя. Пахло в машине тоже правильно — кофейный освежитель в виде чёрного кота, болтающийся над панелью — это Азирафель его подарил два месяца назад, и Кроули из вежливости не снимал. Кроули включил обогрев и беспокойно косился на Азирафеля — видел Азирафеля. — Почему ты без шарфа? — сквозь зубы спросил Кроули. — У тебя же есть шарф. — Ах, Кроули! — сказал Азирафель и закрыл лицо руками. Архангел Гавриил смотрел вслед удаляющейся машине мрачно и презрительно. Он всё сделал правильно. Он идеально сымитировал этого вечно выпендривающегося и ничего не стоящего демона, только сделал его лучше — вёл себя абсолютно так же, как в статье об улучшении отношений между людьми… Так что же этому ангелу вообще нужно?! Он, видимо, и сам не представляет, потому что не так умён, как он, Гавриил. Ну, что ж, дураку дураково.