Ящик

1931 год, Трансильвания, Сибиу.       — Говорю вам, везут Дракулу! — заговорчески хрипел бродяга с перона. Скорее всего, он живёт тем, что время от времени находил пропитание в лёгком заработке, помогая грузить багаж, где-то что-то узнать, где-то подсобить, всезнающий — чуть ли не блаженный для незнакомцев и гороховый шут для знающих. Так он зарабатывает на хлеб и проездной билет, кочуя из Румынии в Украину, а из Украины обратно в Румынию, вечно в поиске средств для разнузданного существования, с бутылём водки и маленькой металлической кружкой, вечный скиталец.       Много веков назад, на холмах Румынии осел кочующий народ — их имя р`оманы: обычные цыгане, по легендам — выходцы из Египта, последователи Моисея. Кочевники, обрётшие земной дом. Спустя тысячелетия, закрепившись на земле, обучившиеся ремёслам, земледелию, они разводили домашний скот, смакуя новую жизнь. Добывая медь, они переплавляли её в посуду, а уже потом, на вымощенных камнем площадях Румынии, продавали, завлекая весёлыми плясками. Этот босяк не был таким же цыганом как они: он не торговал медными изделиями, он не разводил скот, и уже тем более не танцевал на площадях. Создавалось впечатление, что он уже родился таким: старым, с испитым лицом и особой худощавостью, сохранявшей крепость и силу немощного тела.       Вокруг него уже собралась кучка любопытных и страдающих от скуки дорожных хлопот людей, и каждый — от нечего делать — хотел послушать его историю, посмеиваясь над речами старика. Я же стоял поодаль, докуривая папиросину, но всё слышал, порой поглядывая на него: обросший, седой, грязный, в нахлобученном набок козырьке, в потрёпанной временем рыжей лоскутной рубахе и таком же жилете; на удивление, у него были сапоги — хорошие, почти новые. Где только он их и взял?       Он говорил громко, но в то же время тихо, тёмные глаза его сверкали из-под нависших складками морщин век, настолько он был увлечён собственным рассказом. Он говорил на румынском, и я его понимал — пол жизни я провёл в этой стране, изучая её историю, румынский — мой второй язык. Сам я наполовину русский, а наполовину румын. Моя мать, коренная румынка, вышла замуж за отца, до мозга костей русского мужика. Став историком, я продолжил его дело. — Самого Влада третьего Цепеша повезут этим поездом, быть беде! К беде это… — всё рокотал наш обрюзгший пилигрим. Толпа лишь посмеивалась, даже не пряча улыбки за ладонями, не притворяясь чешущими нос или подбородок — он казался им эдаким шутом.       Докурив, я бросил бычок в лужу: коснувшись воды он зашипел, вмиг потухнув. Упорно и безостановочно моросит с раннего утра. В этот год осень выдалась холодной, и погода оттого сделалась пакостной: ледяная, мокрая и мерзкая до такой степени, что тошнило. Укутавшись плотнее в пальто — оно изрядно вымокло за те полчаса, что я дожидался, когда нас рассадят по вагонам, — я стал слушать старика, оставаясь на своём месте. Мои чемоданы давно погрузили в багажное отделение, при мне был лишь мой портфель с особо важными вещами, он достался мне от отца. История Дракулы для меня всегда была любопытна, слишком много вопросов осталось после этого человека, много слухов, много баек, легенд. Я не верю во всё это. Да, он был жесток, но чтобы был вампиром… всему этому должно быть какое-то объяснение. Например, то, через что он прошёл за всю свою жизнь: смерть отца, плен, потеря брата, ложь, жестокость, с которой к нему обращались, жажда мести — это всё объясняет.       И всё же мне было интересно послушать.       Тут какой-то зевака-попрошайка выкрикнул из толпы: «Откуда ты знаешь, что его везут?»       Старик хитро глянул из-под козырька. Мне тоже стало интересно, и я повернулся, ожидая ответа.       — Я всё видел и слышал.       — Что ты видел?       Старик специально тянул с ответом, привлекая большее внимание, умножая любопытство.       — Ну же, расскажи-ка, что ты видел? — теряя терпение выкрикнул кто-то другой.       — Я видел гроб. Более того, нёс его, — горделиво произнёс старик.       Толпа рассмеялась. Я ждал, что скажет старик.       — Это мог быть любой другой жмурик!.. — давясь от смеха сказал первый.       — Нет, это истинная правда! Я скажу вам! — он забрался в полный рост на скамейку, подняв руки вверх. — Слышите?! Я скажу вам! Я нёс гроб и слышал разговор тех умников!       Гогот приутих.       — И что же ты слышал?       — Они говорили, что нашли останки Дракулы и везут их в Советский союз, русские будут изучать.       — Брешешь.       — Могу поклясться хоть сейчас. Перед Богом.       — Как же тебе удалось так близко подобраться к такому предмету?       — А вот, сказали, мол, подсоби, не хватает силы занести, ну, я и согласился, а там и услышал, о чём они говорили, а говорили они по-нашему.       Толпа помрачнела. Они все знали историю Дракулы, колосажателя — они буквально живут этой легендой. И я тоже знал. Я заметил их взволнованные взгляды, и от этого стало не по себе даже мне. Погода портилась ещё больше, мой пиджак безнадёжно вымок. Придётся искать, где можно будет высушить его, иначе до России я не доеду. А ехать далеко: через Украину, Беларусь и пол России, до самого Ленинграда с бесконечными пересадками — придётся мыкаться по гостиницам. Ехать дня два — не меньше, больше двух тысяч километров. Я боялся, что не хватит командировочных, и придётся платить из своего кармана. Надеюсь, обойдётся.       — Ну что, теперь не так смешно? — торжествовал старик своей правоте.       Все растерянно молчали, пока кто-то снова не решил вставить свои пять копеек: «А ведь голову-то отдали султану? Выходит, не всё везут?»       И он был прав. Насколько мне известно, по многочисленным версиям, Влада предали свои же, а обезглавив, поместили голову в сосуд с мёдом и отправили турецкому султану в Константинополь, где потом насадили на ограду дворца, на обозрение народу. И всё же многие расходятся в причинах его смерти. Не то чтобы я сильно интересовался мифологией — это уже ближе к истории Румынии, я должен это знать как свои пять пальцев.       — Ну, а этого я уж не знаю, — подвёл итог старик. — Но не к добру это — вывозить его тело из его страны. Будет что-то страшное. И лучше бы вам не выходить из своих вагонов после того как тронется поезд, да держаться поближе друг к другу.       Народ зашушукался. Я же, поняв, что больше от него ничего не услышу интереснее, повернулся ко входу в вагон: кажется, уже впускают.       — Ваши документы? — спросила проводница у меня по-румынски. Я сразу приметил на её шее массивный серебряный крестик. Верующая.       — Пожалуйста, — ответил я ей на том же языке.       — Алексэндру Щеглов?       — А что такое?       — Да ничего… Русский?       — Отец русский.       — Хм.       — Я историк. Сейчас взял отпуск, еду проведать родителей.       Она помолчала.       — Прошу, — отдала она мне мои документы, пропуская в вагон.       Наконец, зайдя в тепло, я обмяк. Найдя своё место подле окна, я уселся, размышляя о том, скоро ли откроется буфет, днём я мало чего успел пожевать, что сказалось сейчас, спустя вот уже пол дня. Пока приходилось любоваться прелестями ЖД, и то с трудом — давно стемнело, и по большей степени я видел лишь своё отражение. Наверное, стоит остричь волосы, уже до плеч отросли.       Я услышал позади себя сиплый низкий голос. Больной голос.       — Что?.. — переспросил я, обернувшись на зов.       — Мелочи не найдётся, государь? — спросил у меня тот самый старик, протягивая алюминиевую кружку дрожащими узловатыми руками. Сейчас, когда он стоял так близко, я отчётливо слышал запах перегара.       Задумавшись лишь на мгновение, я вынул из кармана пару леев*, опустив со звоном в кружку. Посмотрев мне прямо в глаза, старик поблагодарил меня, да поблагодарил так, будто я отсыпал ему манны небесной, так в его глазах засияли огоньки благодарности, будто он вновь ожил. «Пусть раздобудет себе чего поесть», — подумал я про себя, хотя, скорее всего, он купит пузырь в буфете. Я догадывался об этом и всё же дал ему денег.       Примерно через шесть часов мы будем на границе Украины.       Отвернувшись от окна, я увидел нечто забавное и неописуемо странное: я сижу напротив себя, другой я смотрит мне в глаза. Непрерывно. Я дёрнул рукой — он сидит неподвижно. Я помахал перед его лицом, и случилось следующее: он приложил палец ко рту, намекая мне быть тихим. Я нахмурился. В эту же минуту из купе проводницы до моих ушей донёсся крик — женский, истошный, будто кого резали.       Нужно проверить.       Поднявшись с места, я побрёл через забрызганный кровью вагон. Постоянно приходилось переступать через кровавые тела. «Почему они не пообедали в буфете? — подумалось мне, — Нужно угостить их медовухой.»       Казалось, коридор никогда не кончится. Проходя всё дальше и дальше, измазавшись в крови, скользя по липкой жиже, я зачарованно глядел на свет и тени из купе проводницы — они шевелились, смешавшись в одно чёрное пятно.       Кто-то задел меня по плечу. Я обернулся.       — Maiestate milostiv, nu aveți vreo cană? Vezi tu, n-am unde să turnez vodcă…* — спросил у меня старик, и тут же из шеи его полилась багровая густая кровь.       Я с отвращением оттолкнул его от себя, обозвав дураком, ведь я знал, что водку пить нужно из стакана — так говорил мне отец. Кружка тут никак не годится. Меня до такой степени оскорбило его невежество, что хотелось закричать на него, но, к сожалению, он не сможет меня услышать. Плюнув на него, я злобно крутанул на ботинках, поскользнувшись, и начал падать.       Проснулся от чувства падения. Неприятное чувство.       Протерев заспанные глаза, я почувствовал голод. «Я уснул, не сходив поесть.»       Проверив пальто, что я оставил сушиться на волю божью, просто повесив на петельку для верхней одежды, приятно был удивлён — оно почти высохло, лишь подол был немного влажным. Перекинув его через руку и подхватив чемодан, я побрёл искать злосчастный буфет. Он был в соседнем вагоне.       — Можно мне пиво и пирог с яблоком? — спросил я у полной буфетчицы.       Получив еду, я тут же сел перекусить. Голова раскалывалась, понадеюсь на пиво. Тупо оглядев вагон-буфет я отметил, что все были воодушевлены поездкой. Ни одного, у кого бы болела голова. Почему же она болит у меня? С этими мыслями я вернулся к пиву и пирогу, облокотившись на ладони. Наверное, буфетчица косится на меня. Пускай.       Рядом присел какой-то мужчина.       — Будьте добры, я бы хотел отведать фаршированного цыплёнка и белого сухого.       — У нас это цыплёнок табака, а белого сухого нет. Из спиртного только водка, пиво и медовуха, — проговорила та, надменно взирая на столь утончённую во вкусах персону. Я чувствовал это по её тону.       — Давайте что есть.       Я посмотрел на него боком, немного повернувшись головой, оставив её на ладонях. Это был молодой мужчина лет сорока, с необычной внешностью: смуглая кожа, орлиный нос и необычайно глубокие тёмные глаза. Одет он весьма недурно, даже слишком хорошо для поездки на поезде.       — Головная боль? — спросил он у меня по-румынски.       Мне вдруг стало так стыдно. Я ведь всё то время разглядывал его. Разглядывал и тогда, когда он задал мне этот вопрос. Какой же я олух. Хотелось провалиться сквозь землю, сокрыться навечно во тьме ладоней, в которые я тут же отвернулся, стоило ему спросить меня.       — Да… — промямлил я.       — Правильно что вы взяли пиво. Пейте же, чего засмущались?       Он будто читал меня. Я взял свой стакан и сделал пару больших глотков. Незнакомец улыбнулся, отпив медовухи, вместо желаемого белого сухого.       — Какой интересный вкус, — произнёс он. — Помню, как-то раз мне мёд в самую голову ударил, хах. Неприятные воспоминания. Владислав, — протянул он мне свою руку.       — Алексэндру, — пожал её я.       Он снова почему-то улыбнулся.       — Вы, случаем, не из России?       — А вы как догадались?       — Я лишь предположил.       — Да, наполовину, по отцу. Мать румынка.       — Интересно.       — Что интересно?       — Когда-то я был в России.       — И что же?       — Красивое место. Душевное.       — Согласен.       Ещё немного поговорив, Владислав, глянув на карманные часы, распрощался со мной и ушёл в сторону, противоположную моему вагону, а я остался с нетронутым пирогом один и с пустым стаканом из-под пива.       — Можно ещё пива?       Закончив скудную трапезу (надо отметить, что пирог был чёрствым, а пиво тёплым) я накинул пальто и решил вернуться на своё место. Позади меня послышался топот ног, двое мужиков пронеслись мимо меня, чуть не растоптав в этом до жути узком проходе. Возмутившись, я решил помедлить и, достав папиросину, встал в конце вагона, приоткрыв окно. Свежий морозный воздух тут же вскинул мои волосы, приятно обдув лицо. Голова почти не болела.       Зажгя спичку, я поднёс её огонь к концу папиросы. Затянувшись, почувствовал приятное головокружение, успокаивало. Помнится, такие же курил и мой отец. Или я стал курить их, потому как в юношестве таскал у него их, вот и привык, видимо…       Двое мужиков снова пронеслись мимо меня, торопясь в ту сторону, где находилось багажное отделение. «Чего это они? Профукали того мертвяка?», — усмехнулся я.       Послышался крик. Женский крик, проводницы. С ужасом я припомнил свой сон. Потушив папиросу и бросив в окно, я закрыл его, из безумного любопытства выглядывая в коридор. В несколько шагов дойдя до купе проводницы, я увидел причину её крика.       Тот самый старик лежал с перерезанным горлом, с льющимся на него пузырём водки, что он, вероятно, и купил на те деньги, что я ему дал. Он был бледен как снег. И уже мёртв. Его пустая дырявая кружечка с небольшим грохотом подрагивала на полу, залитом его же кровью, уже потемневшей и застывшей. Проводница запачкала свои туфли в ней, прилипая к полу, скользя. На лице её застыл чистейший ужас.       Я не знал, что делать, что произошло. Это она его убила?       Я не заметил, как к нам подбежали те мужики, сказав лишь одно: «Гроб пустой».