С чистого листа

      «Тёмный лес. Вокруг ни души, только деревья. Высокие, с мрачными стволами и кроной, за которой не видно звёзд, не видно неба. Холодный, вымораживающий до костей ветер нагоняет туман, белый, густой, как сливки. Неуместное сравнение. Внезапно издалека донеслось тихое грустное пение: — Просто останься со мной, там за холодной рекой…       Я взвыл. Опять… опять то самое видение! Ноги не слушались. Остановиться не получилось — меня как магнитом тянуло к обрыву. С самого края было видно реку, которая быстро бежала и грохотала своими тёмными водами. В небе возникла девушка в белом длинном платье. Подол рассеивался туманом и ложился на холмы. Отвести взгляд не удалось — его приковали пустые глазницы, в которых зияла бездна, тьма, готовая поглотить весь мир без разбору. — Иди ко мне, Йоханн! Мы прогоним долой твои сны!       Я попытался отойти, отвернуться, но какая-то сила меня не отпускала, тянула к обрыву с новым остервенением. Ещё раз взгляд приковала к себе девушка. В неестественных, туманных чертах показалось что-то знакомое, до боли знакомое. Она протянула руки, а рукава погребального или свадебного платья растворялись в сумраке. Платье… перед глазами возник образ Астрид. Господи! Неужели она?! — Астрид, — неуверенно. — Ты узнаёшь меня? Ответом был лишь смех, заставляющий содрогнуться. — Иди ко мне! Будь рядом со мной! — Нет! Это сон, кошмар! Астрид давно мертва! Ты морок, принявший её облик! Убирайся! — последние слова сорвались на крик, который жалко потонул в тумане. В пустых глазницах промелькнули искры. Она смеётся? Сильный порыв ветра, ударивший в грудь; потеря равновесия; боль в коленях. «Странно, ведь земля не может быть твёрдой как камень…» — глупая мысль пулей пронеслась в голове. Призрак надвигался, холодные руки сомкнулись на горле. Закричать? Кто услышит? — Будь рядом со мной!       Воздуха стало не хватать, по телу пробежала сильная судорога, из горла вырвался беспомощный крик, походивший на предсмертный хрип…»       Я проснулся от собственного крика. Как глупо просыпаться в холодном поту и пять минут тяжело дышать, пытаясь привести пульс в норму. В висках стучало, в ушах звенело, а перед глазами стоял изувеченный образ Астрид. — Йоханн, ты чего орёшь? Четыре утра на часах, — на койку залез растрёпанный Вильгельм. Он выглядел крайне недовольным. — Я? С чего ты взял? — не было причин притворяться, что ничего не случилось, но сразу показывать слабость никогда не входило в мои привычки. — Опять кошмары? Может всё же к доктору сходишь? Нам ведь летать предстоит, а вдруг тебя в небе накроет? — Нет. Со мной всё нормально. Кто-то спать хотел, вроде, и ворчал по этому поводу, — мой выразительный взгляд результата не дал. Вильгельм посмотрел точно так же. — Ты зануда, Йоханн. — Ничего не могу сделать, — внезапно в комнату постучали. Я и слова не успел сказать, как Вильгельм уже рявкнул, чтобы входили и что четыре утра, вообще-то говоря.       Вошедшим оказался дежурный. Он козырнул: — Просили передать, чтобы к семи ноль-ноль вы были у майора. — У нас выходной, какого чёрта? — скептично поинтересовался Вильгельм. Я только фыркнул: и так неделю в потолок плевали, а тут и полетать шанс есть. — Меня просто попросили передать. Остальное выясняйте у господина майора, — невозмутимо ответил дежурный, снова козырнул и вышел. — Не, ну ты видел наглость? Видел? — началось знаменитое вильгельмовское ворчание. Я пожал плечами. — Он выполнил поручение, только и всего. Я даже представить себе не могу, что будет к твоему генеральскому званию. Ты же адъютантов будешь как перчатки менять со своим характером. — Мне лестно, но до этого мне столько англичан сбить надо и ещё десять лет прослужить. Эх, вот отлетаем и в кабак, выпить. — Тебе бы только выпить и в борделе со шлюхами кувыркаться, — я покачал головой. Вильгельм был прекрасным лётчиком, но в свободное от службы время любил брать от жизни всё: и выпивку, и девушек. Первое время нашей совместной службы я пытался его предупреждать о превратностях судьбы и кое-каких «французских» сюрпризах: вроде гонореи и сифилиса. Вильгельм на все мои предупреждения махал рукой и ему постоянно везло, что в воздушном бою, что в других. — А что? У меня может быть законный отдых. — Ты этим в основном и занимаешься, — буркнув, я слез с койки и начал одеваться. Вильгельм удивлённо на меня вытаращился. — Куда ты собрался? Рано ведь ещё. — Я жрать хочу, как собака. Если я поем — не усну. Мы с тобой уже год вместе служим, до сих пор привыкнуть ко мне не можешь, — натягивать сапоги было приключением: приходилось прыгать на одной ноге. Сапоги были практически новыми и ещё как следует не разносились. Они немного жали, но, если постоянно сидишь — не особо критично. Всё равно иногда просыпалась зависть к танкистам с их удобными ботинками.       В столовой никого не было. Повар немного удивился, когда мы подошли к раздаче. Вильгельм в очередной раз зацепился языком и, наконец-то, отстал от меня. Он слишком громко разговаривал, это утомляло. — Сегодня какое число? — сорвался глупый вопрос, практически сразу, как мы сели. Вильгельм удивился, я лишь монотонно смотрел в стакан с ярко-жёлтой жидкостью. — Двадцать пятое августа. Тебе точно в госпиталь сходить надо. — Ничего мне не надо, — раздражённо, — Вильгельм, хватит играть в мою матушку. Я сам разберусь, когда и куда мне сходить. — Ладно-ладно! Я просто предложил. Я понял к чему был вопрос. Скоро год, верно? — Какая проницательность… — договорить мне не дали. В дверях послышались громкие голоса и вскоре к нам подсели ещё двое: Альбрехт и Фридхельм — уставшие, но счастливые и довольные. Наверняка вернулись с дежурства и жрать хотят не меньше моего. — Ранние пташки, я смотрю, — начал Альбрехт, кучерявый блондин, а Фридхельм, у которого волосы отливали медью, хлопнул меня по спине. Я закашлялся, чуть не подавившись соком, кстати очень кислым. — Мы с патрулирования вернулись. Конвой засекли. Вам придётся сопровождать бомбардировщиков. Пока волчья стая* соберётся — отстреляемся и в Марсель махнём. Только мы вам ничего не говорили, а то Старик сам хотел сообщить, — торопливо объяснил Фридхельм, наворачивая кашу. Вильгельм уже потирал руки от предвкушения. — Вы как обычно: растреплете всё, а дальше «храни тайну», — буркнул я, в очередной раз морщась от кислого сока. — Смотрю Сокол сегодня не в духе, — тут уже Альбрехт толкнул в бок локтем. Я отмахнулся и раздражённо отодвинулся. — Да пошёл ты! Совсем стыд потерял. Позавтракать нормально не даешь, — порядком остывшая каша не лезла в горло. Надо пересиливать себя и хоть немного поесть. Ещё летать чёрт знает сколько.       Вильгельм, Фридхельм и Альбрехт начали о чём-то болтать. Я никогда не понимал, как они могут настолько громко разговаривать обо всём: начиная от погоды, заканчивая в каком кабаке вкуснее пиво. Про службу обычно не говорили, если не было весомого повода. Вскоре шумная компания порядком поднадоела, есть тоже расхотелось. Они могут испортить аппетит любому. Пожелав приятного продолжения завтрака, я вышел из столовой.       В коридоре было тихо и пусто. Какая благодать! В голове промелькнула мысль сходить потормошить механика, но стрелки показывали без четверти пять — было бы издевательством будить человека, от которого зависит заглохнет у тебя мотор над морем или нет. Воздух был кристально чистым и свежим. В небе кричали чайки, хоть до моря было далеко. — Смотрю Фридхельм и Альбрехт уже всё разболтали? — рядом встал майор Бауэр. Он был одним из тех командиров, которые за благополучие подчинённых глотку порвут любому. Я привычно козырнул. — Да, ещё даже за стол не сели, а уже расчирикали, — посетовал с усмешкой. — Намереваются в Марсель после возвращения смотаться. Я скорее всего останусь, не хочу. Опять подерутся с кем-нибудь, словно боя в воздухе им мало. — Йоханн, тебе тоже стоит съездить. Ты отвратительно выглядишь, — тяжёлая рука легла на плечо. Опять начинаются нотации. Нет, Старик волнуется о нашем здоровье, но делать из адекватного человека калеку — издевательство. — Майор, я в порядке. — Скоро год, ведь так? Может тебе пора отпустить Астрид? Её не вернёшь, а сойти с ума от тоски вполне возможно. — Майор, разрешите говорить откровенно? — я развернулся и посмотрел прямо в карие глаза командира. Он для нас заботливый отец, но иногда выбешивает его любовь к нравоучениям. — Разрешаю. — Я сам знаю, что мне делать, майор, — зло. — Хватит мне постоянно твердить, что Астрид не вернёшь. Да, не вернёшь, но нельзя забывать о ней! — Как хочешь, тебе решать. Жду тебя в семь у себя в кабинете, — холодно ответил Старик и удалился в глубину коридора. Послушав, как затихают шаги, я выдохнул. Как же мне надоело слушать каждый день нравоучения.       Когда у окружающих происходит несчастье, всегда думаешь: «Меня это не коснётся». Наивно верить, что постоянно будешь счастлив. Счастье — странное слово, для каждого оно звучит по-разному. Я бы не придал ему значения, если бы не встретил Астрид. Да, я добился многого: звания, карьеры, статуса. Что-то было со мной от рождения, например удача. Благодаря ей, я встретился с Астрид. Она была такой красивой на первом свидании: хрупкая, темноволосая с вечной улыбкой. Наши родители знали друг друга и не препятствовали нашим чувствам. Мы были счастливы, но за день до свадьбы Астрид умерла. Она задохнулась от дыма во время пожара. Почему меня не было рядом? До сих пор не могу забыть её обожжённые руки…       Что происходило дальше — помню плохо: похороны, возвращение на службу. Небо помогало забыть о случившемся, но ночью она приходит ко мне во снах. Зовёт за собой, плачет и умоляет. Это сводит с ума, так что в чём-то Старик прав — после вылета напьюсь в стельку, хоть выдрыхнусь.

***

      Вылет прошёл как-то скучно, без особых происшествий. Для всех, кроме меня. Вильгельм словно предвидел: в небе, когда мы возвращались с задания, я услышал голос Астрид. Опять! Ладно во сне слышать, это нормально сон и всё с ним связанное! А вот слышать наяву, когда сидишь сосредоточенный — уже перебор! Именно в тот момент я решил всё же поехать проветриться, благо меня вовсю звали.       Нет, всё же было ошибкой ехать в Марсель в компании двоих говорливых придурков. Альбрехт и Фридхельм уже по дороге успели выпить полфляжки коньяка на двоих. От их разговоров болела голова. Вильгельм на них не реагировал, а внимательно следил за дорогой. Разобьёт дорогой «Мерседес» — обидно будет. Ему повезло, чай сын кайзеровского генерала и аристократ из Кёнигсберга. Вот и машина дороже, чем у Старика.       В кабаке было очень шумно: звук бокалов, громкие разговоры, пьяный смех. Обычно в подобных поездках, как и в воздухе, командиром был Вильгельм. Он оценил обстановку и указал на один из самых дальних столиков. Краем глаза я заметил сидящих в противоположном углу пятерых офицеров в морских мундирах. Чёрт, только бы не бородатые мальчики гросс-адмирала! Эти уж точно устроят потасовку.       Когда Альбрехт с Фридхельмом уселись и громко попросили выпивку на нас четверых, в ресторан зашли двое: очень высокий русоволосый гауптштурмфюрер и хрупкая рыженькая девушка. Я толкнул Вильгельма в бок, собираясь съязвить насчёт роста офицера, но тот вскочил и бросился к нему навстречу с вопросом: — Курт фон Кёстер? — Вильгельм фон Роттенберг? — в ответ поинтересовался эсэсовец, не скрывая широкой улыбки. — Старина, какими судьбами?       Дальше я вспомнил рассказы Вильгельма о его друге детства. Он всегда с теплом вспоминал счастливые деньки. Дальше были крепкие дружеские объятия. В это время я рассматривал спутницу эсэсовца: хрупкая, рыжая девушка, скорее всего француженка. Отрицать её красоту было бессмысленно, но что-то в ней было не так. Может огненные волосы, в свете ламп полыхавшие язычками пламени, резали глаза? Астрид могла похвастаться длинными и густыми чёрными волосами, а тут короткие и слишком волнистые. Внезапно Вильгельм знаком показал мне подойти. Выбора у меня не было. — Курт, познакомься, это Йоханн Фальке, мой напарник. Йоханн, это Курт фон Кёстер, — мы пожали руки. — Рад знакомству, — у эсэсовца был достаточно мягкий глубокий голос. Правда, мне было некомфортно, когда он постоянно смотрел на меня свысока. Как он вообще о притолоку не стукается со своим ростом?       Со спутницей Курта я поздоровался на французском, на что она распахнула глаза, обрамлённые густыми ресницами, и ответила на достаточно сносном немецком: — Курт, я начинаю думать, что любой офицер Рейха говорит на моём родном языке, — прозвучал мелодичный голос. На высказывание девушки Вильгельм фыркнул и больно хлопнул меня по плечу. — Фройляйн Жанна, Йоханн абсолютно не говорит на французском. Он выучил пару фраз для приличия, ему же по душе пришёлся испанский, правда ведь? — Encantado de conocerte! (Рад встрече!) — быстро сказал я и намекнул Вильгельму, что гауптштурмфюрер всё же собирался побыть вместе с девушкой, а не пить в компании малознакомых лётчиков. Вильгельм немного поворчал, договорился со своим другом о ближайшей встрече и, к моему облегчению, сел за наш столик.       К тому моменту Альбрехт и Фридхельм уже достаточно напились. Как в них столько влезает? Я внимательно рассматривал рыжевато-коричневую прозрачную жидкость, наслаждаясь ароматом хорошего коньяка. После второго бокала в голове осталась только одна мысль: может и правда стоит отпустить Астрид? Прошёл год, и терзания о её смерти стали для меня обычной рутиной. Может поэтому она и стала приходить ко мне во снах, может она просит отпустить её? Как давно я был на её могиле? Навскидку больше полугода назад. Боль наверняка уже отпустила… — Парни, вы только посмотрите! — я и Вильгельм синхронно повернулись на голос, Фридхельм и Альбрехт сжали кулаки. Из-за стола, где сидели моряки, поднялся один в хламину пьяный бородач и ткнул в нас пальцем. — Сидеть! — командирским голосом приказал Вильгельм, который выпил немного больше меня. В критической ситуации он прекрасно осознавал, что нужно делать. Связываться с пьяными подводниками, а у меня больше не осталось сомнений в их специальности, было весьма рискованно. На гауптвахту не особо тянуло. — Воздушные псы, которым по их же словам подчиняется небо! Правда вот только в том, что вы прилетите, сбросите свои подарки и обратно, в тёплое гнёздышко. А нам, доблестным подводникам, вы оставляете всю грязную работу! Мы, в отличии от вас, месяцами мёрзнем в холодной воде! — у подводника слегка заплетался язык. Остальные заржали. Очередной пьяный бред, хотя всё равно было обидно, когда лётчиков-истребителей путают с бомбардировщиками. Нам ведь тоже несладко приходится. — Ну мёрзнут они в холодной воде, их проблемы, — зло прошептал Вильгельм. — Мы вообще не причём. Могли бы и в пехоту пойти, велика проблема. — Расслабься, самое лучше средство в подобной ситуации — игнорирование. Не обращай на них внимания, Вильгельм. — А вот скажите, правду ли говорят, что ваш бравый рейхсмаршал с трудом проходит в двери рейхсканцелярии? — подводник направился к нашему столику, грязно ругаясь. Я прекрасно понимаю Фридхельма, который вскочил и достаточно громко спросил, пародируя интонацию моряка. Ладно, можно стерпеть путаницу между истребителями и бомбардировщиками, ведь один мундир носим, но стерпеть оскорбление рейхсмаршала гораздо сложнее. Непроизвольно сжались кулаки. — Я вообще удивляюсь, как ваш папаша ещё не иссох от своей худобы, — Фридхельм ответил подначкой. Глупо, конечно, но он всегда был груб в пьяном состоянии. Лицо подводника исказила гримаса ненависти, его дружки резко вскочили. Вильгельм медленно встал, я повторил его действие. Пытаются нарваться на драку? Что ж, их проблемы. — Господа офицеры! — между нами неожиданно встал эсэсовец, который на добрые две головы был выше самого рослого из подводников. — Смею вам напомнить, что мы все солдаты Великой Германии, а склоки и потасовки абсолютно неуместны. — Курт, отошёл бы ты от греха, — прошипел Вильгельм. Подводники заржали. Я чувствовал, как воздух заискрился от напряжения: укор со стороны эсэсовца слегка усмирил мой пыл. Мои товарищи тоже замялись, всё же не настолько мы пьяны, чтобы влезать в драку? — Да что ты говоришь, крыса тыловая! — зарычал подводник. В следующее мгновение эсэсовец отшатнулся, закрывая нос ладонью. Между его длинных пальцев заструилась кровь.       Что происходило дальше, помню довольно плохо: началась драка, причём начал её Вильгельм. Я потянул себе плечо, когда с Альбрехтом пытался оттащить нашего резвого командира от пьяного мальчика Дёница. Фридхельм, оставшийся без внимания, успел поставить фингал другому подводнику. В запале Вильгельм заехал локтём по моей губе. Спасибо, что зуб не выбил.       Потом прибежали полицейские и нас разняли. Жанна на немецком, иногда сбиваясь на французский, объяснила, что произошло. Виноватыми признали подводников, нам выдали всего лишь устное предупреждение. Больше всего пострадал эсэсовец — ему разбили нос. Вильгельм сказал, что он отвезёт его и Жанну в Париж, а мы переночуем здесь. Я догнал Вильгельма только около машины: — Вильгельм, можешь мне отпуск на пять дней выхлопотать? — Конечно, — он кивнул, проследив как Курт и Жанна садятся на заднее сиденье. — К Астрид поедешь? — Да, — коротко бросил я, потирая ушибленную губу. — Хорошо. Пять дней. Не больше.

***

Дома всегда хорошо. Родители были счастливы моему приезду. Не буду скрывать, что я тоже рад приехать. Я не стал говорить про Астрид, чтобы не бередить воспоминания. Мама до сих пор переживает о том, что внуков не дождётся. С родителями Астрид я решил не встречаться, они считают отчасти меня виновным в её гибели. На кладбище было тихо, моросил дождь. Я медленно шёл по дорожке между каменных надгробий. Внезапно я увидел белый силуэт, который танцевал и тянул меня за собой. Остановился он только у могилы Астрид, скромной и абсолютно аскетичной. — Астрид? — глухо спросил я в пустоту. — Да, Йоханн. Я знала, что ты придёшь ко мне. Я ведь звала тебя, ты пришёл. — Что мне оставалось делать? — горько усмехнулся. — Я скучаю. — Знаю, но меня уже не вернёшь. Прошу, отпусти меня, — прикосновения её рук были холодными. — Тебе надо начать жить с чистого листа, без меня. — Как? — Просто помни обо мне. Это всё о чём я тебя прошу, пожалуйста. — Я не могу… — Можешь. Боль от утраты своего счастья страшна, но притупляется со временем. Отпусти меня навсегда. Ты ещё найдёшь своего любимого человека.       Астрид была права, как всегда. Я скучаю по ней, но боль утраты уже ушла и осталась просто привычка. Может действительно стоит отпустить? Я набрал в грудь воздуха, чтобы сказать заветные слова, но они застряли в горле. Странно… — Не оставайся со мной… — пропел призрак, теряющий форму. — Астрид, я тебя отпускаю. Помни, где бы ты не была: я люблю тебя!       Призрак растаял в шелесте старых лип. Дождь прекратился, из-за туч выбился лучик солнца… Я глубоко вздохнул и рассмеялся.

А через две недели нашу эскадрилью отправили на Восточный фронт.