Мой храбрый воин

Прощайте, вишни! Цветенье ваше мой путь Теплом согреет.

Мацуо Басё

В императорском дворце Нойрё, доверху наполненном они и другими безобразными и злобными порождениями ночи, развязалось по истине леденящее в жилах кровь побоище. Против нечисти выступал лишь малочисленный клан синоби, ронин и ведьма-кицунэ, только-только научившаяся крепко держать оружие в руках. Кто бы мог подумать, что последний бой будет протекать в доме великого правителя. Частый звон соприкасающихся друг с другом в смертельной схватке боевых клинков, характерные восклицания и грохот падений: всё смешалось в единой какофонии.       Один лёгкий взмах катаны и точный, как всегда прекрасный в своём изяществе выпад. Уродливая маска рейки разлетается на две идеально ровные половинки, и хозяин её медленно растворяется в воздухе, пропитанном кровью. Масамунэ падает на колени и делает глубокий вдох: поверить не может, что всё наконец закончилось. Лисица, краем глаза приметив, что ронин склонился над землёй, замирает, и будто бы сердце её останавливается. Неужели всё…       Мэй коротко вздрагивает и прикрывает глаза. Реальность слишком тиха для таких громких воспоминаний.       Девушка опирается о перила балкона и устремляет взор на непременно радующие глаз своим совершенством императорские сады, пытаясь отвлечься от грустных мыслей созерцанием природы. Не выходит… Осознание неизбежности боли от грядущей утраты уже помутняет рассудок, вселяет в него целую гамму чувств: растерянность, гнев, нежелание мириться. Только вот что она может?       Вселенная дала им всего пять месяцев. Всё это время она с замиранием в сердце молилась по ночам: кому — сама не знала. Кляла самурайский кодекс чести, корила себя, ведь, возможно, не отправившись с Мэй на поиски злосчастного рейки, ронин бы долго ещё не находил свою погибель. Надеялась, что судьба решит переиграть эту партию и они бы провели в неугомонном странствии десять, двадцать лет… Но не расставались бы.       Лёгкое колыхание выбившейся пряди волос служит для кицунэ знаком: ронин, как всегда бесшумный, почтил её своим присутствием. Девушка не повернула головы, зная, что Масамунэ стоит близко и так же заворожённо наблюдает за тёплым перламутрово-оранжевом солнцем, что неспешно катится вниз, одаривая напоследок землю нежными лучами. Мэй боится взглянуть на мужчину. Знает, что это будет в последний раз и потому старается оттянуть столь страшный момент.       — Мэй, я… — голос шелестит как осенний лист и чуть подрагивает.       — Господин Араи, — сухо произносит в ответ девушка, механически кланяясь ронину. Прячет страх за напускным равнодушием. Острый злато-карий взгляд выбивает Масамунэ из колеи. Ненужные сейчас слова комом застревают в его горле, и мужчина вновь обращает взор к пылким розовым цветам, миллионами раскинувшимися на тёмных вишнёвых ветвях. Рассвет жизни природы сталкивается с закатом дней ронина.       — Как чудесно в этом году цветение сакуры, не правда ли, Мэй?       — Это действительно так, — тихо отзывается она, не находя больше слов. Да и нужны ли они?       — За все лета, что были мне отмерены, мне никогда не удавалось по достоинству оценить прелесть окружающего меня мира. В детстве и отрочестве была учёба, дальше — служба. За ней — долгий Путь, погоня за местью. Я жил лишь грядущим днём, не ощущая ставшей столь явной мне сейчас необходимости остановиться хоть на пару минут, чтобы понаблюдать за красотой дыхания природы.       Подкрадывающийся плач душит горло Мэй, а слёзы нещадно жгут глаза. Несправедливость — вот что не даёт ей покоя. Почему сейчас, когда все трудности и лишения позади, когда они только-только вздохнули полной грудью, Масамунэ должен уйти? Представляя жизнь, которую бы ронин мог провести — пусть даже вдали от самой Мэй — ей хотелось кричать так сильно, что этот полный отчаяния глас услышали бы во всех провинциях. Короткий всхлип — весь холод отступает. Девушка обнажает перед Араи свою душу.       Мужчина тянется к ближайшему цветку сакуры и срывает его.       — Мэй, — осторожно зовёт он. Ведьма поднимает на ронина свои мутные и красные, полные блестящих слёз глаза, а он, чуть поддерживая её подбородок, вдевает цветок в тёмные гладкие волосы.       — Ты сегодня особенно красива… — шепчет воин. — Прости, что не говорил тебе этого раньше.       — Я буду скучать, Масамунэ, — девушка жмурится, подходя к ронину чуть ближе.       — Я тоже, лисица Мэй, — слабая улыбка трогает его бледные губы, когда он чувствует, как тонкие руки сплетаются за спиной. Мужчина старается не дышать, стремясь вобрать в себя всё тепло, что дарит ему девушка.       — Тебе предстоит наблюдать ещё много лет и зим. Не теряй драгоценного времени, Мэй. Постарайся обрести своё счастье.       — Не думаю, что сумею, господин, — бормочет Мэй, отходя от Араи с низко опущенной головой, и отворачивается. Стыдится этих объятий, не понятно только отчего.       Опять молчание.       — Кирин теперь твоя. Позаботься о ней, — вдруг молвил Масамунэ.       — Обещаю.       Внезапное прикосновение к макушке заставляет Мэй судорожно выдохнуть. Араи не мог не сделать этого, ровно как и не мог поцеловать её губы. Знал, что навредит этим девушке, понимал, что и сам после не способен будет её оставить. Кицунэ обернулась, но взгляду её предстала лишь пустота.       Пять, десять минут… И вот, с последним сияющим бликом почти полностью зашедшего солнца до слуха девушки будто бы доносится звон упавшего кинжала.       Ветер с силой подул, рассыпая по нежной коже Мэй сотни мурашек. С вишен слетели первые лепестки и, кружась, начали своё неспешное падение. Глазам так сладко, а на душе так горько. И сердцу очень-очень больно.       — Спи спокойно, мой храбрый воин.