ты не поймёшь

Ноябрь. Слякоть. Холод. Хандра. Да, предыдущие четыре слова полностью описывают состояние Сыроежкина сейчас. А ведь уже завтра долгожданный матч по хоккею, в котором, он, собственно, и должен участвовать. Но есть одно небольшое 'но' — Сергею совершенно плевать на завтрашнюю игру и в принципе на всё сейчас. С того самого дня, когда он, в подворотне прячась от Гусева, встретил собственного двойника, жизнь разделилась на до и после. И нет, он не ненавидит такого иногда неуклюжего, неловкого и чересчур серьёзного робота, просто., просто что-то с каждым днём внутри разгорается всё больше и больше. И разгорается как-то потихоньку, осторожно, чтобы вдруг не задеть лёгкие, чтобы совсем уж не уничтожить всё живое в мальчишке. Это что-то так сильно бесит Серёжу, что он готов выпить воды столько, сколько надо, только лишь бы затушить необъяснимый пожар внутри него. Хотя, иногда внутреннее пламя так приятно грело всё тело, сжимая некие узлы внизу живота и наполняя его теми самыми выдуманными бабочками. Кажется, он болен. Нет, не кажется, он действительно болен. Да только что за болезнь такая, что не проходит уже третий год подряд? Каждый раз, находясь рядом с Элом, то самое начинает искрить внутри, заставляя развеселить рядом сидящего робота, чтобы снова заполучить драгоценную улыбку. Каждый раз, подходя к школе, он не может не распушить пшеничные блестящие локоны, что он так обожает, хоть у самого точно такие же бешеные кудри. Каждый раз он забывает как дышать, когда с утра видит сонного Эла, хотя тот и не спит вовсе, а заряжается в течение ночи, а рано утром механизмы потихоньку начинают работать. Каждый раз ему кажется, что это он — робот, а не Эл, а иначе как объяснить, что нормально функционировать рядом с механическим мальчишкой он больше не может. Всё же началось с таких необынковенных приключений и также необыкновенно закончилось, и теперь, они могли вместе ходить в одну школу, не опасаясь, что кто-то может разгадать их секрет, все уже давно привыкли к необычному ученику, и лишь рады были его присутствию. Но отныне секрет был в другом, а вернее, в друге. Собственных чувств и мыслей по поводу Эла, Серёжа боялся, как огня. Да и разобраться в них было труднее любой задачки по алгебре. Вот и сидит каждый вечер он за ужином с ним, как в воду опущенный. А на вопросы робота, мол, что случилось, бурчит лишь только 'нормально всё'. Знал бы только Эл, что из себя представляет на самом деле это 'нормально'. Знал бы, как каждую ночь его друг засыпает с мокрой от слёз подушкой, думая, что, скорее всего, робот даже и не знает, что такое любовь и как её почувствовать. Знал бы, как каждым их объятием он дорожит. Знал бы, что улыбка его спасает даже самый неудачный день. И всё же откладывая на следующий день размышления обо всём этом, он вновь засыпает в слезах, таких никчёмных и ничтожных. 'Какой ты молодец, продолжай в том же духе, и совсем скоро точно станешь бездушной машиной', — обращаясь к самому себе, думает Серёжа. Следующий день, к счастью начался для Серёжи вполне неплохо: отменили игру. 'Спасибо тебе, Фортуна, за то, что председатели той самой спортивной комиссии заболели, спасибо большое ', — радуется про себя он, заходя в кабинет истории. Лучше посидеть на уроках, чем проиграть партию и терпеть гнев команды на себе, как это было в предыдущий раз. Хотя, если вспомнить, как тогда обняв его, Эл прошептал ему на ухо, что он молодец и что не стоит так убиваться, ведь всё обязательно будет хорошо в следующий раз, то сразу вновь жить хочется, лишь бы снова получить такую дорогую похвалу и тёплые объятия друга. Школьный день, как ни странно, прошёл на удивление быстро, а может так только самому Серёже показалось. Проведя весь день в собственных мыслях, он такому исходу даже удивляться не стал. — Ты идёшь, Серёж? — тронув за локоть друга, спрашивает Эл. И  вздрогнув от неожиданного касания, он всё же как-то с трудом встаёт из-за парты, берёт портфель и следует за роботом. В школе, несмотря на хорошее освещение, было темно из-за того, что снаружи беспощадно барабанил о козырёк входа ливень, сгущая над собой чёрные тучи. — Чёрт, у меня ведь даже зонта нет, — бурчит, как обычно, себе под нос Сыроежкин. — Зря только мылся вчера, сейчас, вон, снова искупаюсь. — Ничего, тут недалеко, не расстраивайся так, сними пиджак, под ними побежим, — тараторит Эл, так же попутно снимая пиджак. А Серёжа в ответ послушно кивает. Двое из школы вылетают как ракеты, только пятки сверкали. Где-то в глубине неба раздаётся страшный грохот и сверкает молния, освещая белым светом всё вокруг. А Серёжа не жив ни мертв, сидит на корточках, в страхе закрыв лицо уже насквозь мокрым пиджаком. — Ну же вставай, чуть чуть осталось, совсем чуть чуть, пожалуйста, пойдём, — умоляет робот, также в страхе смотря в небо. И не дожидаясь ответа, хватает друга за запястье и тянет за собой. — Чёрт меня побери, я в следующий раз лучше столько сколько нужно простою в стенах школы, чем ценой собственной жизни рисковать ради одной только дороги до дома, — говорит и говорит Серёжа, как только заходит за дверь. — Мы даже и не дома, — кстати замечает пионер, оглядывая летнюю постройку, в которой они вместе проводили всё свободное время. — Не злись, я сейчас чайник поставлю, — мягко улыбается Эл, скидывая мокрую сумку на пол. А Серёжа плюхается за стол, снова погружаясь в себя, собственно, чему сейчас мешает робот. — Что с тобой? Ты последнее время совсем грустный ходишь, — обеспокоенно смотрит на друга робот, заваривая ароматный чай. — Да нормально всё, — повторяет заученные слова Серёжа, не поднимая взгляда. — Ты уже какую неделю твердишь это, словно мантру какую-то, я, конечно, мало что ещё знаю в вашем мире, но всё же понять, что с тобой что-то не так, способен, — заявляет Эл, ставя на стол две большие кружки. — Смотри какой внимательный нашёлся, — грубит в ответ Сергей, замечая про себя, что делает это от обиды непонятной больше, чем от злости. — Так попробуй объяснить мне внимательному такому, что же с тобой происходит, — просит Эл, заглядывая в глаза напротив. — Не поймёшь, — отнекивается Сыроежкин, отпивая чай. — Что же, дело твоё, или как вы там говорите, — замечает робот. — Снимай давай одежду, высушить надо, — требует уже как-то безэмоционально Эл, отходя куда-то в угол комнаты. — Знаешь, я хочу объяснить, но боюсь, что вряд-ли поймёшь вообще, в силу своей сущности, — нервно перебирая пальцами, говорит всё-таки Серёжа. — То, что я робот не говорит о том, что я недостаточно умный, — обидчиво отвечает Эл. — Ты иногда даже черезчур умный, чтобы понять некоторые вещи, — бубнит Серёжа, но друг всё же слышит. -Так какие вещи? — требует ответа робот, всё ещё копашась в вещах в углу комнаты. — Ну. Благодарность, преданность, доброта, любовь, например, — последнее, словно в невзначай, добавляет мальчишка. — Любовь? — как-то задумчиво произносит Эл, поворачиваясь к другу. — Почему спрашиваешь именно про это, разве другие чувства тебе уже знакомы? — заливаясь краской, спрашивает Сергей. — Да, известны, к твоему удивлению, а про любовь только от девчонок из класса слышал, он ещё так странно ведут себя, когда говорят про это, не понимаю, это что, что-то постыдное? — рассуждает Эл, оставаясь с пиджаком в руках всё в том же углу. — В какой-то степени, — подходя немного ближе к другу, отвечает спокойно Серёжа и замечает, как на такой спокойный голос горячо отвечают румяные щёки. Он выдаёт себя с головой. — Это значит, что ты из-за этого так себя ведёшь? — смотря в упор, спрашивает у него неугомонно Эл. — Возможно, — невнятно отвечает Серёжа, продолжая заламыввать пальцы, снова выдавая в себе внутреннюю тревогу. — А ты вообще уверен, что чувствуешь то, о чём говоришь мне сейчас, просто я уже совсем запутался с этими вашими чувствами, — вздыхает Эл, не отрывая взгляда от Сергея. — Можно проверить, если ты, конечно, позволишь, — вдруг неожиданно для себя говорит Серёжа, внутренне уже представляя, как падает с обрыва. 'Какой же я редкостный идиот, таких ещё поискать надо' — крутится в голове. — Позволю, конечно, я ведь хочу понять тебя, — соглашается сам не зная на что Эл. — Но только как ты это проверять собирае-, — не  успевает закончить он, как чувствует что внутри все механизмы вдруг летят к чертям. 'Я настолько редкостный идиот, что отступать от неменее идиотского плана не буду' — коротко рассуждает про себя Сергей, напоминая себе о том, что отступать ни в коем случае не станет. Сейчас или никогда. И лучше сейчас, а иначе никогда этого больше не будет. И не простит себе этого он сам до конца жизни, это точно. Оттого ли становится таким смелым и рывком за мокрый насквозь красный пионерский галстук тянет к себе двойника, касаясь горящими от стыда, как и щеки, губами чужих губ. Целует так по — детски, опрометчиво, куда-то в уголок губ, прижимаясь мягко, без особой силы, которая в рывке присутствовала пару секунд назад. Целует с отчаянностью даже, наплевав на то, что будет потом, он, то о чём так долго мечтал — сделал, и даже если обречён будет на вечный позор и стыд, то это уж лучше, чем на вечные сожаления.  Прижимая робкое, неподвижное сейчас тело к стене, он чувствует, как дыхания уже не хватает, чувствует как знакомый огонь ударяет в лёгкие, заставляя задыхаться ещё больше, и, кажется, даже слезы выступили от такого калейдоскопа нахлынувших внезапно эмоций. И до сих пор неподвижное тело вдруг неожиданно, кажется, двинулось навстречу. Или это только Сергею так показалось, находясь бы он в бреду. Но  следующее всё же бредом не являлось. Он чувствовал, как мокрые от его же слёз ресницы мальчишки дёрнулись, обнажая взгляд, такой ошеломленный и необъяснимый  сейчас. Кто бы поверил, что в тот самый момент все микросхемы внутри полетели и сбились абсолютно все программы, не оставляя надежды на восстановление и нормальное функционирование. — Надеюсь, что ты всё понял, Эл.