Занавески с маргаритками

«Когда ветер шевелит колосья пшеницы, И средь травы фигура лëгкая одна О, юноша кудрявый белолицый, Судьба твоя несчастнее… осла.»

      Успехи в прозе не гарантируют высот в поэзии. И это в каком-то смысле печально. Юноша смял в ладонях лист бумаги. Нелепо. Тишину потревожил протяжный зевок. Марк прикрыл рот ладонью, ибо даже в компании с пустотой нужно соблюдать меры приличия. Клонило в сон. Не спас даже утренний кофе, вернее, как «не спас», скорее помог оставаться человеком в течении пары часов. Но до пяти его не хватило. Прискорбно. Ансьель бросил взгляд на пустой лист бумаги. Вокруг в художественном беспорядке валялись скомканные бумажки. Взмах руки и весь мусор оказался на полу, красота, не правда ли? Рабочий стол вновь «блестит и сверкает». Ещë один зевок прерывает монотонное перекладывание цветных ручек. Те служат, служили и будут служить огромным подспорьем в оформлении конспектов по физике. Судя по количеству кофе, випивающегося за день, можно сделать вывод, что юноша скоро скончается от инсульта и низвергнется на пол. Об этом можно написать поэму. Попытаться.

«И с громким стуком он упал На гладь кафЕльных плиток, Среди них замер и лежал, Не вздоха не издав и только За окон светом трепетал, Играл, шуршал и упадал На дно прохладных улиц Ослабший ветер, вновь взлетал, Прохладой тесной щурясь…»

Попытался, записал. После прочитал раз пятьдесят, если не меньше, понял, что у него наконец-то что-то вышло. Что-то более-менее сносное… Это вам не судьбы и ослы, это высокая поэзия. Эверест.       Занавески с маргаритками качались медленно-медленно, едва колышимые ветром. Хотелось написать что-нибудь светлое и солнечное. Что-нибудь жëлтое. Марк встал из-за стола и отдëрнул полотна ткани. В глаза ударил мягкий вечерний свет. Скоро должен прийти Натаниель. Как всегда солнечно улыбнëтся, снимет кеды и чмокнет в щëку. Разложит по всему столу стопки различных бумажек и уже готовых страниц комикса, половину потеряет в вечном беспорядке и снова будет бегать по комнате, заглядывая в каждый угол из-за какой-нибудь утерянной бумажки. А Марк всего-лишь будет сидеть на подоконнике и листать чëрный скетчбук Куртцберга, переодически посматривая на юношу и смеясь. Потом вновь начнëтся работа. Сталкиваясь локтями или случайно пересекаясь взглядами, сжимая чужую кисть руки в ладони или тихо перешëптываясь, они понимают зачем они здесь. Для чего, с какой целью. Аккуратно обводя скетч по контуру, Натаниель бросит взгляд в сторону сидящего рядом юноши. Тот лишь улыбнëтся, сияя и светясь изнутри, как маленькое солнышко. Щëки его зардеются, а вгляд упрëтся во что-нибудь, лежащее на столе. Однажды юноша уставился на тонкие пальцы соавтора и не отводил от них взгляд, пока ладонь не поднялась в воздух, а эти самые пальцы не коснулись его щеки. Куртцберг рассмеëтся и опять назовëт его также, как и всегда, тем самым Солнышком.       Ансьель подошëл к окну ещë ближе. Залез на подоконник, чуть не содрав штору с гардинного карниза. Кончик носа коснулся холодного стекла. Там, за окном, напротив небольшой булочной в горшках стояли аккуратно подстриженные кипарисы. Какая-то маленькая девочка с энтузиазмом теребила и обнимала бедные растения в разных вариациях. Чтож, будущий биолог… Нащупал в кармане персиковое масло. Провëл пальцем по губам. Вновь тепло улыбнулся, воспоминания захлестнули разум. Когда-то Натаниель, осторожно и едва касаясь, взял юношу за подбородок и поцеловал. Тогда Марк почувствовал, что он падает, падает и не может остановиться. От Куртцберга пахло чем-то сладким, а тонкие губы казались такими мягкими и тëплыми. Этот поцелуй произошëл в молчании, но говорил так много. Их первый поцелуй. Юноша улыбнулся.       Марк снова обратил внимание на вид из окна. Перед взглядом раскинулись ветвистые улицы и закоулки. Девочка-кипарис уже ушла, растения снова одиноко стояли в горшках, обдуваемые лëгким летним ветерком. Вот какая-то мадам, нагруженная всевозможными пакетами и сумками, пересекала улицу. На голове еë красовалась некая конструкция, отдалëнно напоминающая лебедя. Красного лебедя. Мадам переступала с ноги на ногу, а это произведение искусства качалось из стороны в сторону. Забавное зрелище. Вот еë обогнал юноша на розовом велосипеде. За его спиной болтался такой же розовый рюкзак, сплошь усеянный значками и нашивками. Из булочной вышла какая-то миловидная парочка. Парень с длинными светлыми волосами и девушка с короткой стрижкой о чëм-то оживлëнно болтали, попутно жуя какую-то выпечку. Ансьель хмыкнул. Как-то однажды он чуть не умер, из-за того, что Натаниель, экий гений, посчитал нужным смешить его во время того, пока он ел что-то. Юноша в очередной раз зевнул. Ещë одна кружка кофе не помешает. Раз уж стремимся к инсульту, нужно выполнять, нужно… Писатель спрыгнул с подоконника, задëрнул занавески с маргаритками и направился на кухню.       Тëплые оттенки, приглушëнный свет, белый стол, стулья, маленькие настенные шкафчики. До боли знакомо, до боли любимо. Марк взъерошил волосы. Недавно подаренные Натаниелем длинные самодельные серьги качнулись из стороны в сторону. Парень решил попробовать себя в лепке из полимерной глины, так что прелестные серьги с облачками, а так же куча другой бижутерии отправились в маленькую коробочку, а коробочка в руки Ансьеля. Тогда юноша долго пытался собраться с мыслями, но всë-таки молниеносно чмокнул Куртцберга в щëку, стушевался и спрятался за записной книжкой. Вскоре изделие из бумаги и прочих материалов исчезло, ибо Куртцбергу это действо не понравилось, а Марк был заключён в объятия со словами: «Ну кто же так делает… Всему тебя учить нужно…»       Ансьель насыпал пару ложек кофе в чëрную, как его жизнь, кружку. А между тем чайник издал характерный звук, оповещая юношу о том, что его работа на данный момент закончена. Писатель зевнул и наклонил чайник с кипятком над кружкой. Молока в холодильнике нет уже как пару дней, так что выбор падает на американо. Не то что-бы этот выбор и был, но, думаю, мы опустим этот ненужный факт. Ложка сахара вперемешку с корицей присоединилась к почти готовому ароматно пахнущему кофе. Вот и всё. Юноша берëт кружку двумя руками и направляется обратно в свою обитель. Взгромоздившись на подоконник, предварительно раздëрнув занавески, Ансьель коснулся кружки губами и чуть отпил. В этот раз его внимание привлекло вечернее небо. Уже чуть розовеющее вдоль линии горизонта, тëплое и мягкое. Не часто по вечерам можно застать небесный купол именно таким, так что сегодня случилось маленькое, но всë же чудо. Парочка длинных и пушистых облаков допоняла картину приятной безмятежности. Хотелось выйти на улицу, пешком дойти до Марсовых полей, разложить на траве коричневый плед в клеточку и наблюдать как заходит солнце. Как горит закат, как сгущаются сумерки, а небо затягивает тяжëлыми тëмными тучами. А потом под ночь, когда начнëт холодать, зайти в какую-нибудь небольшую кофейню, заказать фраппе со сливочными ирисками, усесться средь маленьких подушек и смотреть в окно на проезжающие мимо машины.       Ансьель прикрыл глаза и отпил ещë немного уже остывающего кофе. Из транса юношу вывел негромкий стук в дверь. Пришëл. Марк слез с подоконника, но кружку так из рук и не выпустил. Вот и наступил тот момент, которого писатель ждал весь день. Металлическая дверь со скрипом открылась, а перед взором предстал Куртцберг, держащий в руках пару бумажных пакетов из булочной, огромкую чëрно-зелëную папку, стакан глинтвейна и пакет из книжного. Как он постучал в дверь остаётся только догадываться. Лица обоих озарила мягкая улыбка. Поприветствовав писателя, Натаниель как всегда снял кеды, коснулся губами щеки юноши, сделал пару шагов и повернувшись к юноше, замер посреди коридора, будто приглашая его пройти за ним. Ансьель встретился взглядом с художником и тихонько взрогнул, Куртцберг лишь вновь расцвëл в улыбке, в голубых глазах плясали искорки любопытства. Всем своим видом он будто спрашивал: «Солнце, что случилось? Пойдëм…». Марк вздрогнул ещë раз, моргнул, видимо освободившись от чарующей магии голубых глаз, и с виноватым видом забрав у парня половину принесëнных им вещей и пару раз чуть не уронив стакан глинтвейна, всë таки проследовал за Куртцбергом вглубь коридора.       На одних пальцах красовались пятна голубой краски, на других мягкого грифельного карандаша. Одни пальцы перелистывали страницы маленького квадратного скечбука, другие аккуратно затачивали карандаш канцелярским ножом. Голубые глаза бегали по тексту в поисках нужной информации, зелëные рассматривали каждый штришок на очередном развороте. Один взгляд таил в себе напряжëнность и вдумчивость, другой — жизнерадостность. Одни губы шевелились, произнося какую-то фразу, другие были растянуты в улыбке, как всегда перетекающей в смех. Одна ладонь сжимала другую, одни губы касались других. Одни облака сменяли другие. Порывы ветра то затихали, то снова принимались шуметь в переулках. Занавески с маргаритками качались из стороны в сторону, а где-то там, где ветер шевелит колосья пшеницы, юноши хотели остаться навсегда. Забыть обо всëм на свете, держаться за руки, зацеловывать чужие щëки, смотреть на закаты, рисовать комиксы и писать рассказы. Куртцбег вновь встал из-за стола, подошëл к писателю, мирно сидящему на подоконнике и сжимающему в руках бумажный пакет с выпечкой и обнял. По-детски наивно и тепло, так как не обнимал никогда прежде. «Я люблю тебя» прошептал он.       Вот и всë. Ушëл, оставив юноше только пару пакетов с выпечкой и готовые страницы комикса. Но завтра он придëт снова и всë начнëтся по новой.