Байки из музыкальной шкатулки

Небесные хляби Северной столицы хмуро нависали над городом, набирались влагой из каналов, елозили по крышам, а потом зацепились за шпиль Адмиралтейства и разверзлись дождем. То, что еще полчаса назад при выходе из дома казалось холодной росой или осенним туманом, над Невским превратилось в настоящий ливень. Капли, поначалу выбивавшие по крыше переполненного автобуса дробь в ритме «Болеро» Равеля, довольно быстро сбились на его же «Игру воды», а потом и вовсе начали отплясывать что-то стремительное и бравурное в бешеном темпе тарантеллы из балета Гаврилина «Анюта». И все бы ничего, только автобус от станции метро «Гостиный двор» намертво застрял в пробке, а Виктор, отчаянно стиснутый в давке, снова опаздывал на репетицию. И почему он, испугавшись двух пересадок с длиннющими питерскими переходами, в очередной раз понадеялся на этот автобус? Конечно, от Адмиралтейской до театра тоже пилить и пилить или ждать все того же автобуса, но, по крайней мере, есть шанс успеть в срок. Если маэстро его помилует, это можно считать чудом. Скидку на то, что вчера Виктор отыграл три спектакля вместо запланированных и оплаченных двух, а до этого неделю заменял заболевшего скрипача из первого состава ему, конечно, не сделает никто. Да и кто он такой, чтобы ему делать скидки? Играть даже по замене в первом составе — это уже престиж. И не важно, что коллеги в один голос жалуются на то, что работают на износ, и что, если даже случится зомби-апокалипсис, маэстро не заметит. Зомби и управлять проще, и кормить не надо. Виктор жаловаться не собирался. Как и пускать коту под хвост пять лет учебы в консерватории и десяток пусть не самых престижных, но все-таки международных конкурсов. Он сам выбрал этот город и этот оркестр. И пусть сокурсники, которые научились только терку натирать, в один голос твердят, что де в московском Стасике или Геликоне зарплата выше, а хлопот меньше. Виктор сюда не ради зарплаты ехал, а за мастерством. В конце концов, кларнетист с их курса рванул вон аж во Владивосток на Приморскую сцену. Потом, правда, почему-то вернулся и осел в какой-то московской музыкалке. Но Виктор такого бесславного финала надеялся избежать. Конечно, если он сам все не испортит и с позором не вылетит из оркестра. Дождь все усиливался, автобус кое-как дополз до Эрмитажа. Виктор протолкался через толпу, вылез на улицу и порысил вдоль Мойки в ритме вальса из «Евгения Онегина», не пытаясь огибать лужи и заботясь лишь о том, чтобы сберечь от влаги скрипку. Он, конечно, не мог себе позволить Гварнери или Альбани¹, но мастеровой инструмент позапрошлого века тоже стоил немало. К тому времени, когда, обогнав так и не выруливший к Адмиралтейской автобус, Виктор домчался до театра, сухой у него, кажется, оставалась одна скрипка. Даже переехав в Питер, зонтиком он так и не обзавелся. В ботинках хлюпало, наглаженные брюки обвисли жалкими мокрыми тряпочками, куртка промокла насквозь, свитер прилип к спине. Впрочем, насчет свитера Виктор точно сказать не мог: промок он снаружи или изнутри. Кажется, после такого кросса можно было без проблем подавать заявку в олимпийскую сборную по бегу на длинные дистанции. Зато на репетицию не опоздал.  — Ты что, чувак, добирался сюда вплавь? — удивленно глянул на него сосед по пульту, подальше отодвигая партию и скрипку, чтобы на них не попала вода. — Выдохните, молодой человек, и пойдите обсушитесь, — сердобольно протягивая носовой платок, предложил седовласый виолончелист. — Сам прибудет не раньше, чем через полчаса. В пробке застрял, просил без него не начинать. Виктор поблагодарил сегодняшнюю штормовую погоду, задержавшую на улицах города не только общественный транспорт, но и дорогие иномарки, и последовал совету коллег. Заскочив в туалет, он вытер бумажными полотенцами лицо и волосы, вылил воду из ботинок и кое-как привел в порядок промокшую одежду. К началу репетиции он выглядел уже почти как человек. И даже не амфибия. Маэстро сегодня пребывал в настроении, больше напоминавшем не унылый питерский ливень, а тропический шторм. Едва ступив в репетиционный зал, он сразу вызвал коммерческого директора и администратора, отвечавшего за поездку в Германию.  — Это не оркестр, а богадельня какая-то! — бушевал он. — Пять человек выбыли из состава накануне ответственных гастролей. Ну, я еще понимаю, Хамирбоеву отказали в визе, видите ли у него имя и фамилия совпали с данными какого-то террориста. Хотя это тоже бред. Но у Синельникова обширный инфаркт, Финельштейна госпитализировали с воспалением легких, у Стукова прободение язвы, а у Арефьева приступ холецистита. Он что не знал, что у него в желчном пузыре камни? Не мог заранее прооперироваться? Мне что, придется обходиться одним особым составом?  — Мы решим эту проблему, — с готовностью кивнул коммерческий директор, сверкнув золотой печаткой.  — Только не как в прошлый раз, — строго глянул на него маэстро. — Мне нужны музыканты, а не сборище вурдалаков.  — Все будет под контролем, — подобострастно кивнул коммерческий директор. Заняв место за пультом, маэстро долго изливал свое раздражение на оркестрантов, придираясь к каждому звуку. Виктор в целом не возражал. Он ценил перфекционизм дирижера и даже не имел ничего против слишком мягкого по мнению коллег ауфтакта и эксцентричной палочки, которую некоторые злые языки называли зубочисткой. Но сегодня повторяли к вечернему спектаклю и грядущим гастролям Вагнера и Берлиоза. Маэстро размазывал по стенке духовиков, которые, как обычно, пыжились, краснели, но все равно выхилять, как требовалось, зубодробительную партитуру не могли. А струнные в это время сидели скучали, что само по себе, конечно, никого не расстраивало. Тем более, кого не порадует, если ругают не его. — И что он кипятится? — тихонько недоумевал пожилой виолончелист. — Все равно поедет первый состав, а мы даже во второй не всегда входим.  — Ты же видишь, какая лажа, — также шепотом отозвался его сосед. — Гастроли уже завтра, а шенген делать не менее двух недель.  — А кто в этом виноват? — нахмурился виолончелист. — Такую бешеную нагрузку никакой организм не выдержит. У Синельникова инфаркт, между прочим, случился прямо во время вчерашней премьеры!  — Я слышал, Он хотел, чтобы Синельников играл в особом составе, — заговорщицки прошелестел сосед Виктора по пульту, обращаясь к веснушчатому альтисту. — А тот возьми и выживи. Говорят, стент вовремя поставили.  — Да кому охота в этот особый состав, — сделав какой-то странный жест, подозрительно похожий на крестное знамение, зачурался альтист.  — Я бы при случае не отказался, — пожал плечами сосед Виктора. — Если бы там еще и зарплату платили.  — Молодые люди, вы в своем уме? — строго глянул на них виолончелист. — У коммерческого директора слух, как у летучей мыши. Такими вещами лучше не шутить. Виктор не совсем понял, о чем идет речь, но переспрашивать не стал. О каком-то там особом составе коллеги говорили исключительно шепотом, сделав страшные глаза. Некоторых при одном упоминании об этом скрытом резерве маэстро откровенно трясло и даже подташнивало. Виктор сейчас тоже дрожал, но к страху это не имело никакого отношения. После пробежки он успел остыть, но намокшая одежда и не думала высыхать. Отопление дали еще две недели назад. Однако построенное по навороченному модерновому проекту здание никогда не прогревалось. Приятная прохлада сменилась противной сыростью. Пока маэстро бодался с финансовым директором и чихвостил духовиков, начался легкий озноб. Когда пришло время играть, у Виктора уже зуб на зуб не попадал, а смычок скакал по струнам, выделывая спиккато вместо арко². К счастью, на фоне темы у взявшихся за ум духовых этого никто не заметил. К перерыву Виктор почти согрелся, да и одежда высохла. Но во время вечернего спектакля по спине вновь забегали противные ледяные муравьи, да еще и к горлу подступило совершенно неуместное першение. В зале стояла благоговейная тишина, зрители мужественно ждали перерыва между номерами, а Виктор утыкал подбородок в подставку, цеплялся ледяными пальцами за гриф и всеми известными выражениями костерил Вагнера за изобретение сквозного развития. Кое-как дотянув до антракта, он зачехлил инструмент и побежал за чаем. Пока Виктор, обжигаясь, глотал кипяток, коллеги обсуждали сенсационную новость и гадали, кто из их состава войдет в число счастливчиков для европейской поездки. Руководство искало в первую очередь тех, у кого был загранпаспорт с открытым шенгеном. — Интересно, а когда будут утверждать? — что-то прикидывал вечно киксующий трубач, давно метивший на место Синельникова. — У меня на второй работе халтура неплохая наклевывается, думаю, брать или не брать. — В Германию нужно лететь, хоть тушкой, хоть чучелом. При таком курсе евро, туда по-другому не попасть. И железного занавеса не надо, — авторитетно заявлял второй кларнетист, задумчиво посасывая трость.  — Да кто тебя возьмет, Петь, акстись! — возразил ему пузатый тубист, который на утреней репетиции огребал от дирижера по полной. — Мы же даже не из второго состава. Скажи спасибо, что с чушкой и сучком³ из ямы не гонят и на гастроли в Урюпинск вывозят. Все лучше, чем деревянных жмуров⁴ как в военном оркестре ховать! — Да я это так, гипотетически говорю, — вытащил и вновь засунул в рот трость кларнетист. — У меня и загранпаспорта-то нет. Виктор подумал о том, что у него виза заканчивается только в ноябре: летом, когда он влез в долги, чтобы поехать на конкурс Вьётана, бельгийцы расщедрились — дали на полгода. Впрочем, он ни на что не рассчитывал. Все-таки он проработал в оркестре всего год с небольшим, считая даже второй состав уже достижением. Ночью он почти не спал из-за поднявшейся температуры, которую только к утру удалось кое-как сбить. Поскольку к местным поликлиникам он еще не прикреплялся и откуда вызывать врача не имел ни малейшего понятия, больничный он решил не брать. Ему и раньше случалось, особенно на сессию, перехаживать простуды на ногах, а вступительный экзамен он вообще сдавал с температурой тридцать девять. Утром он встал пораньше, героически проковылял два перехода, поймал у Адмиралтейской выпорхнувший с Невского автобус и, явившись на двадцать минут раньше, с удивлением обнаружил свое имя в заветных списках. Коллеги, между тем, переговаривались, кто-то разочарованно вздыхал, кто-то с облегчением улыбался.  — Вот видишь, Петь, лажовые лабухи, вроде нас с тобой, не нужны никому ни тушкой, ни чучелом, — восторженно басил явно повеселевший тубист.  — А этого-то за что? — увидев чье-то имя в списках, переживал виолончелист. — Совсем же еще пацан!  — Не будет задаваться, столичная штучка, — неожиданно зло прокомментировал сосед Виктора по пульту.  — Вы хотите занять его место? — поинтересовался возникший словно из воздуха коммерческий директор. — В особом составе как раз не хватает еще одного скрипача. Виктор только разглядел, что у него один глаз зеленый, другой черный, как сама пустота.  — Да нет, что вы, что вы, — закрывая собой соседа Виктора, шагнул вперед виолончелист.  — Ваше место зарезервировано, но срок еще не подошел, — благосклонно кивнул коммерческий директор. Там, где он проходил, тут же образовывалась пустота.  — Нам надо поговорить, — обворожительно улыбнулся он Виктору, сверкая печаткой, на которой оказался изображен странный символ, похожий на вписанную в круг перевернутую пятиконечную звезду.  — Вы, надеюсь, понимаете, какая на вас ложится ответственность. Документы у вас в порядке, я проверял, партии Берлиоза и Сен-Санса вы, по утверждению второго дирижера, знаете назубок. Не подведите нас.  — Умру, но сделаю, — неловко улыбнулся Виктор, пожимая протянутую ледяную, точно мраморная плита, ладонь.  — Вылет сегодня вечером, — усмехнулся коммерческий директор. — Сразу после приземления первый концерт. В программе Сен-Санс и Берлиоз. Вопросы есть? До аэропорта Виктор добрался заранее и сразу же отыскал терминал. Там уже переминались с ноги на ногу знакомые музыканты из элитного первого состава, чуть в стороне, сжимая в руках инструменты, неподвижно стояли странные оркестранты с мертвенно-бледными лицами и взглядами настолько отрешенными, словно давно уже смотрели на этот мир из-за неведомой грани. Все они были в концертных костюмах, ни при ком Виктор не заметил багажа. От каждого из них распространялся запах тлена. Коммерческий директор, помахивая тростью с набалдашником в виде черепа, прохаживался вдоль шеренги, разглядывал неподвижные лица и делал какие-то пассы. Временами, когда кто-то из музыкантов начинал трясти головой или щелкать зубами, глаза черепа загорались, и символы на печатке вспыхивали огнем.  — Особый состав к вылету готов, — отрапортовал коммерческий директор, увидев маэстро.  — Вылетайте, — кивнул дирижер, брезгливо прикрывая нос платком. — Инструменты под вашу ответственность. Может, лучше все-таки на метлах?  — Будьте покойны, — отсалютовал коммерческий директор. Еще до того, как самолет поднялся в воздух, Виктор погрузился в странный, полный видениями сон. Сказывались усталость и львиная доза антибиотиков и жаропонижающих, принятых перед отлетом. Ему снился шабаш из «Фантастической симфонии» Берлиоза, которую ему предстояло вечером, вернее ночью, играть. Вот только он сам почему-то вместо того, чтобы сидеть в оркестре со скрипкой, лежал посреди сцены в гробу с отрубленной головой⁵.  — Где этот бездельник некромант? — ярился маэстро. — Пусть срочно поднимает скрипача! Подумаешь, нет головы. Ему же не на флейте играть! Проснулся Виктор от удушья и звука, напоминавшего каландо в пляске скелетов. Кто-то будто скреб когтями по стеклу иллюминатора. Самолет поднялся над облаками, обложившими, казалось, всю Европу, и его освещала полная луна. В неверном призрачном свете вровень с крыльями и фюзеляжем, сидя верхом на расчехленных инструментах, парили несколько десятков скелетов в изодранных фраках. Кто-то, кого Виктор поначалу не разглядел, спешно задвинул жалюзи. На соседнем кресле, поигрывая тростью с набалдашником в виде черепа, сидел коммерческий директор.  — Спите спокойно, молодой человек. Вы плохо выглядите. Впрочем, не переживайте. Вы уже включены в особый состав. Дальше Виктор спал уже без сновидений, паспортный контроль и дорогу от аэропорта тоже провел в каком-то странном полусне. Его со всех сторон окружал туман, а холод пронизывал так, будто хотел сыграть «Трепак»⁶ Мусоргского на каждой фаланге пальцев, пересчитав все сухожилия. И из этого ледяного тумана выплывал старинный сумрачный город. Виктор несколько раз бывал в Европе, привык к немецкой пунктуальности и аккуратности, поэтому не мог не поразиться царившему всюду запустению. Выбитые окна с высаженными рамами кое-где наискось перехватывали полусгнившие доски, в черепичной крыше зияли гигантские прорехи, с балок и печных труб клочьями свисали паутина и пыль. Лестница, которая вела на сооруженную прямо посреди городской площади сцену, кое-где обвалилась, а доски помоста угрожающе скрипели. Впрочем, музыканты особого состава прошли по ним так, словно ничего не весили, и заняли места, расчехлив инструменты.  — Молодой человек, ваш выход, — сжал локоть Виктора коммерческий директор, полноте, какой директор, обыкновенный некромант. — Будем играть «Пляску смерти» Сен-Санса. Нам нужен солист. Ну же, чего вы робеете? Я знаю, что вы в Бельгию этим летом «Дьявольские трели»⁷ возили. Разве вы не об этом мечтали? Бессмертная музыка для бессмертных музыкантов. Он взмахнул своим жезлом, и Виктор сначала почувствовал жуткую боль, а потом ему стало спокойно и хорошо, а послушные уже чужой воле пальцы привычно положили на плечо скрипку, правая рука, повинуясь жесту дирижера (или все-таки некроманта) подняла смычок, выигрывая первые звуки знакомой мелодии. Только Виктор больше не чувствовал пальцев, да и как он мог их чувствовать, когда его инструмент держали лишенные плоти руки скелета. Виктор в ужасе закричал… и проснулся. Дождь почти прекратился, автобус кое-как выбрался из пробки, рассекая волны под колесами, величаво ехал или, скорее, плыл по набережной Мойки. До начала репетиции оставалось десять минут. Виктор любовно посмотрел на свои руки и погладил чехол скрипки. Что ж. Он почти не опоздал. А если выгонят, можно рвануть к кудеснику в Пермь или Новосибирск или тихо уйти в музыкалку. Жизнь большая!