Байки из музыкальной шкатулки

Такого обильного урожая сливы в Азатове не припоминали давно. Во всех дворах, куда ни глянь, крутили компоты, варили варенье, сушили домашнюю пастилу, ставили наливки. И как Виктор, который приехал к бабушке с дедушкой отдохнуть, ни был далек от садоводства-огородничества, ему тоже приходилось помогать. У деда Матвея, которому перевалило за восемьдесят, не всегда хватало сил справиться с тугой закруткой. А бабушка не могла удержать огромный, доставшийся ей еще от свекрови медный таз, где она, всегда в три-четыре приема доводя до кипения и снимая с огня, варила свою царскую сливу. Да и когда мыли плоды и выбивали косточки, тоже приходилось откладывать в сторону скрипку и помогать, слушая бабушкины разговоры или монотонные, чаще всего татарские, песни. По словам бабушки Гули, их семья перебралась на Русь из Орды еще до взятия Казани и пленения царицы, чью безымянную могилу Виктор всегда показывал гостившим у него друзьям вместе со старинной, украшенной минаретом мечетью, приходя на ту окраину после посещения храма и краеведческого музея. Больше смотреть в городе было, честно говоря, нечего. Старинные купеческие особняки на набережной медленно рушились в ожидании реставрации, торговые ряды девятнадцатого века во время ремонта благополучно сгорели. А привольно раскинувшиеся вдоль реки дома и участки частного сектора и вовсе напоминали деревню. В мечеть и храм Виктор обычно не ходил, по краеведческому музею сам мог водить экскурсии. Друзья детства из Азатова разъехались. Московские и рязанские приятели наведывались нечасто. Поэтому ему оставалось только доводить до совершенства новую программу, читать книги, если погода позволяла, купаться в Оке и помогать бабушке и дедушке в борьбе с урожаем. Раньше он еще зависал в Соцсети, но после разрыва с Лизой заходил туда только просмотреть ленту сообщений и новости. Вот и сейчас, покончив со сливами и поставив варенье остывать до утра, он вытащил смартфон, собираясь провести вечер с новой книгой. Однокурсницы рекомендовали ему роман Анны Гавальды «Просто вместе». Виктор, конечно, считал подобные истории девчачьим чтивом, но проглядеть на досуге решил, чтобы поддержать при случае светскую беседу. Все-таки у них на струнном девочки составляли большинство, на равных конкурируя с парнями и на экзаменах, и на прослушиваниях в оркестры. Хотя Виктор пока даже не пытался разобраться в сюжете, название вновь натолкнуло его на невеселые размышления. У них с Лизой быть просто вместе не получилось. После того, как она увлеклась доцентом Альбрехтом, этим ловеласом от консерватории, Виктор чуть не завалил экзамен по камерному классу, намеренно пропуская репетиции. Состыковываться еще с кем-то уже не хватало времени, да и не хотелось. До этого три семестра он играл только с Лизой. Перед тем как открыть читалку, Виктор заглянул в Соцсеть и с удивлением обнаружил там сообщение от Левы Шатунова. С коллегой-гобоистом они сошлись еще в годы учебы в училище имени Гнесиных и совместной игры в студенческом оркестре. По весне и ранней осенью в пятницу после репетиции они вместе ездили из Москвы до Рязани. Лева потом втискивался в переполненный автобус в сторону дачи, Виктор либо отправлялся в Азатов, либо шел пешком домой к родителям. Иногда Леву сопровождал друг детства Иван Царев или его сестра Маша, учившаяся в Гнесинке на народно-хоровом. После поступления Виктора в консерваторию они стали встречаться реже, пересекаясь лишь на каких-то концертах или классных вечерах, но общаться продолжили. Лева даже как-то приезжал к нему в Азатов и о чем-то советовался с дедом Матвеем. Именно поэтому сообщение Виктора почти не удивило и, конечно, порадовало. «Я правильно помню, что у тебя бабушка татарка, говорит на родном языке и знает народные песни?», — после приветствия и обмена парой дежурных фраз спросил Лева. «Все верно, — подтвердил Виктор. — Я как раз сейчас у них с дедом. А почему ты вспомнил?» «Просто подруга детства готовит курсовую, а, возможно, и диплом по фольклору Рязанской области и ищет материал для сборника. Вот я и подумал, что несколько татарских песен, записанных от носительницы традиции, могли бы стать его украшением». «Подруга — это, что ли, Маша Царева?» — уточнил Виктор, впрочем, зная ответ. «Так к вам можно будет в ближайшие дни приехать?» — спросил Лева. «Сейчас уточню у стариков». — Он еще спрашивает, — заулыбался дед Матвей. — Пусть приезжают. И нам с бабкой радость, и тебе какое-никакое развлечение. Сидишь тут на участке день-деньской, как сыч, со своей скрипкой. — Мне новую программу готовить надо, — пустился в оправдания Виктор. — А Леве твоему, конечно, не надо, — усмехнулся дед. — Он же, если я правильно помню, тоже музыкант. — Так он и готовит, и Маше помогает. — Я об этом и говорю. Виктор запомнил Машу как серьезную девушку с косой, которая вечно опекала и попутно строила то брата, то друга детства, то обоих сразу. Четыре года спустя коса и серьезность остались. Но когда Маша с достоинством королевы колониальной империи вышла из старенькой Левиной «пятерки», Виктор и дед Матвей невольно поднялись с мест, точно гомеровские старцы при виде Елены. Обтянутые джинсами длинные стройные ноги и женственные вполне аппетитные формы, на зависть любой изнуренной диетами фотомодели, сочетались в ней с подкупающей простотой и уверенностью красавицы, которая свою привлекательность вполне осознает, но не придает этому особого значения. Она словно светилась изнутри, а легкость походки и плавность движений невольно напоминали полет. Курносый белобрысый Лева хоть и подходил ей в плане роста и стати, но выглядел сущим простаком. Держался он с Машей по-дружески, но при этом подчеркнуто отстраненно. Хотя в те моменты, когда она отворачивалась, бросал голодные взгляды, слишком знакомые Виктору. Другое дело, что и Маша втихаря на него поглядывала тоже обиженно-вопрошающе. Словно ждала чего-то. А он упорно молчал. С бабушкой Гулей Маша сошлась без проблем на почве все того же сливового варенья. Спросила рецепт, помогла выбивать косточки из очередной партии, посетовала, что у них такое приспособление слишком маленькое, рассчитанное на вишню, а сливу целиком сохранить не получается. В общем, польщенная вниманием бабушка не только позволила молодой собирательнице включить диктофон, но и пообещала свести со старшими подругами. Виктор же, радуясь, что со сливами сегодня справятся и без него, решил присоединиться к деду и Леве, которые устроились в тени сарая. К удивлению Виктора, разговор велся на мордовском, вернее, мокшанском. Вот ведь повезло ему с родней по отцовской линии! Бабушка наполовину татарка, дед — на три четверти мордвин или мокшанин. У Левы, Виктор это помнил, мокшанской крови оставалось куда меньше: и отец, и дед, и прадед были женаты на русских. Однако язык он знал и в традициях разбирался. Впрочем, он еще в детстве пел с Машей в фольклорном ансамбле, а теперь они вроде как вместе работали тоже в народном, но профессиональном коллективе. И это при том, что Леве педагоги по гобою еще в училище пророчили сольную карьеру, и он к этому целенаправленно шел. Даже вместо того, чтобы обновить машину, купил концертный гобой. Впрочем, сейчас разговор шел вовсе не о музыке. — Далеко же вы, Шатуновы, от родных мест забрались, — говорил дед Матвей, покачивая седой, но все еще кудрявой без намеков на лысину головой. — Это все дед Овтай, — развел руками Лева. — Вроде бы он после женитьбы по старому обычаю перебрался в деревню жены. А уж мы все там после него обосновались. Кто в Москву не переехал. — Это он так говорил, — лукаво прищурился дед Матвей. — А я про него другое слышал. Отца он своего, инятю-волхва, прогневил. То ли кого-то вылечил, а платы не взял, то ли порчу наводить отказался. А тот возьми его в сердцах и прокляни. Сказал, мол, не будет тебе покоя, пока кто-то из твоих потомков к верхнему миру не приобщится. А вам, волхвам, сам знаешь, на небеса доступа нет. Виктор слушал деда и не верил, что он говорит серьезно. Какие волхвы? Какие проклятья, какой верхний и нижний мир? Он, конечно, проходил в училище и консерватории народное творчество, но был глубоко убежден, что все эти обряды — не более чем дань отжившей традиции, как и песни, которые усердно записывала Маша. Однако собеседники, похоже, не шутили. — Я слышал об этом от отца и от самого деда Овтая, — спокойно, хотя и бесконечно грустно кивнул Лева. — Так в чем дело? — удивился дед Матвей. — У тебя мать к верхнему миру причастна, да и она, — дед указал на подпевающую бабушке Гуле Машу, — тоже из тех краев. — Мы просто друзья, — поспешно и сухо ответил Лева. — Маша мне как сестра, и у нее есть парень. — Кого ты обманываешь, внучек? — вздохнул дед.  — Я должен спасти одного хорошего человека и отомстить за отца, но не хочу ее во все это впутывать! — с мольбой в голосе, но при этом очень твердо проговорил Лева. — А ее мнения ты, конечно, не спросил, — покачал головой дед Матвей. — Ладно. Дело твое, поступай, как знаешь. Жаль, что я тебе помочь не могу, поскольку посвящения тоже не проходил, да и дар у меня слабый. Духов почти не слышу.  — Спасибо за добрые советы и адрес внуков дедова ученика, — кивнул Лева. — Теперь надо придумать, как добраться до Бразилии. Отец эту поездку не потянул, а мне она не по карману и подавно. — Будет день — будет пища, — развел руками дед. Когда Маша с бабушкой закончили, они все вместе пили чай со сливовым вареньем, а потом Виктор водил Машу с Левой по Азатову: показывал краеведческий музей, храм и мечеть. В другой раз они вместе ездили в соседний Гусь-Медный к бабушкиным подругам. Смотрели храмы, которые ставили, замаливая грехи, ухари-купцы, лазали по развалинам усадьбы заводчика-самодура. Наблюдая за тем, как ровно и действительно по-дружески общаются между собой Лева и Маша, Виктор только диву давался. И вправду просто вместе. Как закадычные друзья или брат с сестрой. Хотя пресловутые взгляды, которые оба старательно игнорировали, никуда не делись. Книгу Анны Гавальды Виктор так и не прочитал, а на Лизину страницу временами заглядывал. Она свой роман с Альбрехтом не афишировала, хотя фотографии из дорогих гостиниц, топовых спектаклей Большого и резонансных концертов, которые она периодически выкладывала, делал, конечно же, пресловутый доцент. Во время учебного года с Левой Виктор пересекался в основном в сети. Готовился к диплому, вымучивал никому не нужный реферат. Ближе к весне у училищного оркестра образовалась поездка в Цюрих, и их с Левой обоих пригласили и даже оплатили перелет и визу. — Получилось у тебя с Бразилией-то? — поинтересовался Виктор, разглядывая через иллюминатор проплывающие внизу полускрытые облаками Альпы.  — В мае еду на конкурс, — рассеянно кивнул Лева, поглаживая удобно устроенный на коленях гобой. Потом Виктор играл государственный экзамен, и там его заметили и пригласили в магистратуру Питерской консерватории и один из лучших в стране оркестров. Он не задумываясь согласился и все лето занимался поступлением и переездом, учил новый театральный репертуар. Партии из балетов у него, правда, вызывали непонятную тоску. Лиза обожала классический балет, даже когда-то им занималась. Но нет. С ней все кончено, а для Виктора лучшей и самой верной девушкой всегда оставалась скрипка. А может быть, все-таки стоило им остаться просто вместе. Или так не бывает? Зайдя как-то в Соцсеть, Виктор обнаружил на Левиной странице свадебную фотографию. Млеющий от восторга и любовного упоения приятель-гобоист держал на руках, словно величайшую драгоценность, не любимый инструмент, а счастливую невесту Машу, выглядевшую в подвенечном уборе просто ослепительно. На других фотографиях рядом с молодой четой стояла еще одна красивая пара новобрачных. Маша вышла замуж в один день с братом. Виктор написал в комментариях поздравление, поспрашивал у приятелей и узнал, что Лева и Маша в начале лета оказались вовлечены в схватку с каким-то то ли олигархом, то ли просто бандитом и не только не сгинули, но выстояли и сумели спасти близких людей. И что самое удивительное, обо всем этом отлично знал дед Матвей. — Так что, говоришь, значит, просто друзья? — усмехнулся он с ласковой укоризной. — Бери пример. Парень ворога одолел, проклятье с семьи снял, девицу-красавицу взял в жены и духами могущественными теперь управляет! — Какими духами? О чем ты, дед? О каком посвящении вы с Левой тогда говорили? — О каком, о каком, — насупился дед Матвей. — О шаманском, конечно. Лева — наследник древнего рода мокшанских волхвов. И в нашей семье владеющие даром были. Я духов слышу, ты, если скрипка тебе так просто в руки далась, думаю, тоже. Вот я и переживаю, что ты какого-то доцента тупого обойти не смог! — У нас с Лизой все давно кончено, — нахмурился Виктор, не пытаясь даже вдумываться, насколько серьезно насчет всех этих шаманов-волхвов говорит дед. Питерская осень оказалась тем еще суровым испытанием. Репетиции и выступления требовали полной отдачи. На магистратуру и подготовку сольной программы не хватало времени, а запущенная простуда в октябре едва не поставила крест не только на карьере Виктора, но и на жизни. Пока он кое-как вернулся в строй, уже начался ноябрь. И тут ему написал Лева. «Лиза поссорилась с Альбрехтом и сбежала в Питер». И откуда только узнал? Виктор хотел ответить, что ему это абсолютно безразлично. Но затем вспомнил тонкие напряженные пальцы на клавишах фортепиано, золотисто-русые волосы, рассыпавшиеся по плечам, когда Лиза распускала свою строгую прическу балерины, манящие васильковые глаза, идеальную, особенно для пианистки, осанку. Эту девушку Виктор полтора года считал самой красивой, желанной, единственной. И почему только полтора? Он поблагодарил друга, а потом открыл болезненно знакомый аккаунт. «Привет, я слышал, ты в Питере. Ты как там? Меня пригласили в оркестр Театра Оперы и Балета. Нет желания пересечься?» Дожидаясь Лизиного ответа, он, кажется, не дышал, а может быть, это просто время для него остановилось, смешавшись в один бесконечно длинный миг. И вот уже ноябрьский колючий ветер нес его, подгоняя в спину, в сторону Вагановского училища, куда Лиза устроилась на работу концертмейстером. Всего одна встреча их ни к чему не обязывала. Они просто побудут вместе, может быть, сходят на «Жизель». А он передаст ей баночку бабушкиного сливового варенья, которое она так любила. Ничего пафосного или героического, как у Левы с Машей. Да и Альбрехт далеко не олигарх. Такому и морду бить нет никакого смысла. Хотя время приближалось к полуночи, репетиция все никак не заканчивалась. Даже из вестибюля Виктор слышал в фортепианном переложении сцену вилисс, которую они утром повторяли на сводной. «И сколько можно репетировать? — изнывал в пыльном промозглом вестибюле Виктор. — А еще про нашего Маэстро говорят, что он тиран». Внезапно он почувствовал тревогу. Что-то жуткое и холодное, проникнув из потусторонней тьмы, тянуло костлявые когтистые лапищи, пытаясь утащить за грань Лизу. Неосознаваемый импульс вскинул Виктора на ноги. Он помчался по коридору, распахнул дверь репетиционного класса и увидел в лабиринте ледяных зеркал не хрупких изящных балерин, но жуткие тлетворные тени. Потусторонней поземкой вилиссы кружились по залу, подчиняясь движениям розмаринового посоха своей предводительницы. А в темном углу, прикованная к роялю незримыми, но нерушимыми нитями, застыла Лиза. Двигались только руки, продолжающие играть танец вилисс, в котором она отрекалась от любви и от жизни. Виктор понимал, что, если вступит в круг, то живым его не выпустят. Закружат, как бедного Ганса, отвергнутого возлюбленного Жизели. Но разве его друг Лева не вырвал близких людей из лап куда более могущественных сил? Тот же импульс, незримая искра, которая привела его сюда, распахнула окно, впустив морозный, но свежий воздух и позволив Лизе стряхнуть гибельный морок и разглядеть Виктора, которого уже затягивал хоровод вилисс. Остановиться она не могла, пальцы, казалось, двигались помимо ее воли. Поэтому пришлось прибегнуть к шоковой терапии. К счастью, упавшая на ее руки крышка рояля оставила только сильный ушиб. Когда Лиза вскочила, кинулась в круг, разрушив гибельный морок и не позволяя предводительнице вилисс прикончить обреченного, Виктор почувствовал себя счастливейшим из смертных. И уже потом в травмпункте и у нее дома, делая холодный компресс, кутая Лизу в теплое одеяло и отпаивая ее чаем с бабушкиным сливовым вареньем, он полностью осознал, что его счастье снова с ним, и он не намерен его на этот раз упускать.