стихи | новый завет

Колдовские одежды, яркий приторный окрас, он бельмо на глазу, к нему только с брезгливым опасением или чересчур громким уверенным смехом глупца. Шут – это тот же Джокер. Это что-то, что любой расклад может перевернуть с ног на голову. Фактор Х, который нельзя предсказать, и который дает победу, если оказывается в нужном месте. Так ли плохо иногда быть Шутом, выбирая, кому отдать победу, а кого высмеять? Шут при любом дворе - это тот единственный, кому можно безнаказанно говорить правду. Потому что никто не знает, где шутка, а где реальность. Он всегда может отступить в тень, сказав, что пошутил. Его не поймать за хвост, к нему приходится прислушиваться, он загадочен и абсурден, он центровой, но в то же время он служит фоном для событий и других многочисленных персонажей. Шут – некий собирательный образ истины и вымысла. Он реален, но его реального лица никто не видел, может, он исчезает как дым, скрываясь за дверью? Откуда он приходит и куда уходит? О чем он думает и на чьей стороне? Трагедия и комедия отражаются друг в друге, как в зеркале, они две стороны одной и той же монеты. Шут смотрится в это зеркало. Вот он рыдает, но зеркало не дает звука – там только смешной колпак с бубенчиками и безмолвные гримасы, и это выглядит фиглярством, комедией. А вот он шутит и изображает хохот, но в зеркале отражается человек, скорчившийся от боли. Никто и никогда не видит, как Шуты плачут. А если и видят, то не верят в их слезы. Шут у Шекспира – это в первую очередь тот, кто несет истину в форме бреда. Вестник истины, слишком броский, чтобы им быть, и в то же время, будто растворяющийся в окружении, обернешься – его уже нет, ускользающая от моргания мысль, вот, кто он такой. По средневековой традиции шуту много чего позволено, он может говорить правду в лицо даже королю, ведь короли иногда любят потешить себя правдой. Это вестник народа, скоморох. Он как утрированная до предела реальность, которая лежит на ладони, но ее не увидеть в упор. Казнить шута – очень плохая примета, потому что он по умолчанию "блаженный", а к ним особое отношение всегда: снисхождение на грани фола, с нервным смешком. Его никто не воспринимает всерьез. Он балаболит, над ним смеются, пока есть желание, но когда возникают вопросы посерьезней, от него отмахиваются, как от назойливой мухи. Безликий пророк, миссию которого невозможно увидеть, можно только почувствовать – немногим – сквозь время и опыт. В глазах героев у него нет личности. Он как голос, закадровый текст, он – функция хора в античной трагедии. Он функция. Символ, ярчайший, он появляется, чтобы выделить, чтобы сделать акцент, обратить внимание и научить видеть. Он приходит в острый переломный момент и уходит, когда конфронтация слабеет. Где для него заканчивается игра и начинается реальность? На какой реплике? Что за мысль и идея в его голове под колпаком? У него острый ум и большое сердце, но его не считают человеком, он мираж, отражение в чужих зрачках, его нет, но, возможно, человечнее него нет никого. Нетипичный и многогранный, его не распишешь по характеристикам в отличие от других, его сущности никто не знает, он интересен и загадочен, он тот, от кого ждут всего, чего угодно. Они ждут его слова, но не признаются в этом ни себе, ни друг другу никогда. Ведь истина всегда принимается с толикой раздражения. Образ Шута – это и есть сам Шекспир в своих трагедиях. Выглядывающий из-за занавески и смеющийся над всем, чем забиты жизни и головы героев. Смех, переходящий в слезы, если уж кривить рот, так на оба лагеря. Шутовские истории, сквозь которые неизвестная личность несет истину. Шут – изящная метафора Шекспира. Слишком абсурдная, чтобы быть очевидной.