Исключение

Лань Ванцзи мог бы закончить за братом любое из трёх тысяч правил клана Гусу Лань, но никогда не заканчивал, потому что брат говорил: «Я вижу твоё усердие» — и не спрашивал. Правил. Наизусть, этим иногда занимался дядя, но дяде отвечать было легко и просто: из почтительности и уважения, а Вэй Усянь не показывал ни того, ни другого. Когда появился. Ну, не то чтобы совсем не показывал — поклоны он отвешивал четкие, например, и умел опускать глаза в пол, но Лань Ванцзи видел больше. И не то чтобы он хотел — специально наблюдать за этим... за этим, с улыбкой на зубах и щеках, улыбкой и надоедливым «Эй, Лань Ванцзи», всегда громким и какими-то радостным, как будто к близкому другу или брату... Брат говорил: «Тебе стоит повнимательнее присмотреться к молодому господину Вэй Усяню», а сам щурился едва заметно и на переносице у него собирались тоненькие морщинки: брат так думал. Брат был старше, а ещё — Лань Ванцзи это признавал не всегда без внутреннего короткого сопротивления, но признавал — в чем-то лучше. И не в «чем-то», а во всем — с людьми. Он не был угодливым, не нарушал правил — ни одного из трёх тысяч — брат Лань Сичэнь был мягче и мудрее, а ещё он иногда смеялся над вещами, от которых Ланю Ванцзи хотелось только одного: мучительно, удушливо и жарко покраснеть, а ещё залезть в целебный источник и просидеть в холодной воде трое суток. Для закрепления эффекта. Брата все любили. Несмотря на то, что он был старше и выше по положению, и Вэй Усянь тоже смотрел на него искоса, забывая, о чем только что (по своему обыкновению) бестолково и настойчиво рассказывал Лань Ванцзи, смотрел на него, проходящего мимо неторопливо и с улыбающимися морщинками на переносице — когда брат сказал... это, Лань Ванцзи впервые в жизни захотелось его ударить насмерть. Это было неправильно. С самого начала и само по себе — вечная, непочтительная, очень красивая улыбка на зубах и щеках с ямочками, очень мягкие, лёгкие волосы, которые прядкой трогали Лань Ванцзи за плечо, когда их — волос — обладатель по имени Вэй Усянь наклонялся над пергаментом или в приступе громкого смеха, неправильно и стыдно. И против каждого иероглифа из трёх тысяч, записаных в памяти и по изнанке рёбер, но Лань Ванцзи уже подозревал, что не сможет — не может. Это не проходило ни от часов медитаций, ни от суток в принудительном волевом трансе, ни от того, что за этого паршивца («из-за» и вместе с ним) ему прилетело деревянной линейкой по лопаткам и ягодицам, не помогали ни древние трактаты, ни изнеможение от тренировок, ни ноющие, сведенные постоянной судорогой от тяжести меча, запястья. Это было неправильно и больно, потому что брат Лань Сичэнь называл Вэй Усяня «молодой господин Вэй» и улыбался ему не только морщинками на носу, но и глазами, и губами, и пальцами, которыми задевал фиолетовый рукав, а теперь брат Лань Сичэнь смотрел на Ланя Ванцзи как на расплакавшегося из-за ерунды ребёнка: чуть-чуть сочувственно, чуть-чуть — насмешливо и очень мягко. Посмотрел и сказал — повторил — «ему не обязательно выбирать». «Выбирать». Как будто это было не очевидно, что из них двоих всегда — всегда! — достойнейшим в чужих глазах станет он сам, цзэу-цзюнь клана Гусу, пусть даже для этого Вэй И...

***

Лань Сичэнь любил младшего брата чуть-чуть больше, чем себя. А себя он любил достойно — достойно традициям и правилам, а Вэй Усяня он бы полюбил чуть меньше — если бы заметил, что между этими двумя оказался лишним. Лань Сичэнь отошёл бы в сторону — потому что его любовь к брату Лань Чжаню была большой и настоящей, а молодой господин Вэй Усянь обладал горячим и праведным сердцем, не без толики сумасбродства в голове, однако... Лань Сичэнь отошёл бы в сторону, но его сердце обрадовалось ничуть не меньше мыслей, когда он понял, что Вэй Усянь — очень интересный молодой господин с широкой — вдобавок к остальным достоинствам — душой. Душой, которая смотрела на них обоих тёмными, быстрыми зрачками, поворачивая голову от брата к брату. — Ему не обязательно выбирать, — сказал Лань Сичэнь и предупредительно поднял обе ладони, раскрыл их брату, потому что оружия или дурных помыслов в них не было. У Лань Сичэня было много любви. И желания.

***

— Вы, — сказал Вэй Ин и обхватил пальцами колени — сильно, крепко, пальцы у него сделались белыми и очень красивыми, — вы... Лань Сичэнь улыбнулся углом рта и чуть склонил голову. Стоявший у дверей неприкаянным изваянием Лань Ванцзи без звука загорелся глазами, и в его сторону Вэй Ин посмотрел недоверчиво, медленно, острожно. Это все было... ему не виделось такого в самых безрассудно, несбыточно откровенных снах, после которых приходилось бежать сломя голову в поисках укромного уголка в этой обители праведности, не виделось, потому что воображение Вэй Ина имело границы и некоторую... совесть, в отличие от. В отличие от! Ай да цзэу-цзюнь, ай да сукин сы... Вэй Усянь захлопнул рот. Перевёл взгляд обратно на острожную, тёплую и немного лисью улыбку цзэу-цзюня клана Гусу и закончил: — Мне надо выпить. Для хра... храбрости, и это не обсуждается никакими правилами. Да!

***

Вэй Ин держался чересчур прямо — осанкой, чересчур крепко упирался ногами в пол, а звуки выговаривал чересчур усердно и четко, как учитель каллиграфии выписывал иероглифы. Это значило, что Вэй Ин мертвецки пьян. Это значило, что он в любой момент может упасть лицом в пол и отрубиться до завтрашнего утра, это значило, что раздеваться ему не следовало... По крайней мере вот так — глядя на братьев снизу вверх и дёргая завязки ханьфу не глядя, тягучим, длинным движением. Лань Ванцзи посмотрел на брата и в первый раз — за это сумасшедшее, неправильное, нарушающее каждое из трёх тысяч... — в первый раз увидел, почему у них может получиться. Потому что Лань Сичэнь смотрел не на него — он смотрел на полуголого (когда успел) Вэй Ина, и везде: в глазах, на губах, в морщинках на переносице — у брата пряталась нежность. Плохо очень пряталась, выплескивалась на щёки и чуть порозовевшую шею, скользила неразличимой сперва дрожью в кончики волос и пальцев, и нежность Лань Ванцзи узнала чужую нежность — к. В их общей нежности будто бы растворилось другое — тёмное, тяжелое, плотное, которое заставляло голодно скалиться рот и сжиматься — пальцы, кулаки, полукружья ногтей в мясо ладоней, через мозоли от рукоятки меча и весь стыд, и Лань Сичэнь покачал головой, без слов сказав: «нельзя». — Нельзя, — эхом отозвался от двери Лань Ванцзи и оторвал себя навстречу Вэй Ину, опустился рядом с ним и вместо горячей, голой кожи погладил одеяло на циновке, погладил и выдернул его из-под округлившего брови и рот, удивленного, своего, их... — Нельзя. Вэй Ин, ты должен все помнить. Ты должен быть с нами, а не с вином. Сейчас тебе надо поспать, Вэй Ин. — Одному? — Одному, — сказали они общим выдохом. Лань Сичэнь аккуратно сложил фиолетовое ханьфу. Лань Ванцзи поправил одеяло. Вэй Ин засопел шумно и ровно через секунду после того, как его голова коснулась циновки. Над облачной обителью почему-то взошла Луна.

***

Трезвый Вэй Ин был совсем другим. Он сутулился, не замирал на одном месте дольше чем на секунду и постоянно смеялся. — Я привык, — говорил он громко и весело, — я с детства был «на двоих», с шидзе и братом, а теперь со мной будут два брата и... Лань Ванцзи шагнул вперёд, тело оказалось быстрее стыда и каждого из трёх тысяч правил, а Лань Сичэнь оказался просто быстрее. Потому что мягко перехватил Вэй Ина за плечи, мягко, но с места тот не сдвинулся до того, как Лань Ванцзи не поцеловал его в громкий, вечно улыбчивый, нахальный, сумасбродный, смешливый, тёплый, красный, мокрый, не затыкающийся ни на секунду рот. Вэй Ин был жадным и гибким. Бесстыдник и есть, и Лань Ванцзи смотрел ему в глаза, потому что на все остальное смотреть было... даже не «стыдно», а «слишком». Слишком хорошо, слишком громко (Вэй Ин был громким, а пальцы брата Лань Сичэня у него во рту двигались резко, хлюпая слюной смотреть на это было нельзя, наверное, но Вэй Ин вдруг взял и закрыл глаза, взял и втянул губами три пальца, на щеках у него ямочки провалились глубоко-глубоко, глубже древних колодцев, и Лань Ванцзи падал и падал бы, не достигая дна). Вэй Ин закрывал глаза, а брат Лань Сичэнь ему не разрешал — он вообще откуда-то знал, что нужно говорить и что — делать, он шептал на ухо Вэй Ину что-то очень хорошее и такое, от чего бесстыдник краснел как дева в день свадьбы, он все время гладил, сжимал, шлепал, ставил на четвереньки и опускал лицо ниже того предела, на который Лань Ванцзи мог взглянуть. — А ты... — дыхание Вэй Ина горячими и стыдными каплями оседало на коже, — ты... почему... молчишь, Лань Чжань? Я тебе... совсем не... нра-а-влюсь, Лань Хуань, ты бы помедлил чуть, я не... Лань Ванцзи держал лёгкие, тонкие волосы в кулаке: теперь они были блестящими, скользкими, а Вэй Ин — если за них легонько потянуть — отзывался стоном, коротким и хриплым. Потом стон обрывался, потому что горло у него было все-таки одно, вопреки кажущемуся представлению. Лань Ванцзи смотрел в глаза старшему брату Лань Сичэню, а между ними, подчиняясь слаженным движениям (не зря столько лет на пару отрабатывали Техники), шумно вздрагивала их сумасбродная нежность — одна на двоих и все равно, что говорили три тысячи правил. Вэй Ин лежал между ними, бесстыдно (и бессильно) раскинув колени. Лань Сичэнь улыбался глазами и переносицей и не требовал у него прикрыться, только острожно, мягко, медленно обводил пальцами темно-красные отпечатки на чужих бёдрах, следов было так много, что Вэй Усянь будто бы расцвёл — как лотосовый пруд или заоблачный сад. — А ты все молчишь, Лань Чжань, — сказал он, с трудом разлепляя сухие губы, — а я... — Тебе надо попить, — Лань Ванцзи опустился на колени рядом со всей своей нежностью, собранной — по очевидной насмешке судьбы и богов — в несимметричных глубоких ямочках и бесстыдной улыбке, опустился на колени и поднёс к чужим губам чашу. — Пей, Вэй Ин. Мы... — Мы только начали, — улыбнулся цзэу-цзюнь клана Гусу, потому что его нежность тоже была вся здесь, в этой комнате и с этими двумя... с этими двумя.