Герои Юньмэн Цзян и встреча посреди войны

Уже после, когда мрачное удовлетворение от мести подонку Чао схлынуло, Цзян Чэн позволил себе повнимательнее присмотреться к этому новому, странному и незнакомому Вэй Усяню. Казалось бы, прошло всего три месяца — но за это время тот успел невероятно измениться. Пальцы, обхватывающие флейту, казались непривычно длинными и тонкими, заострились скулы. Подростковая мягкость исчезла не только из черт лица, но даже из глаз и улыбки — кровавое пламя, плескавшееся на дне некогда серой радужки, не имело ничего общего с привычными танцами озёрных гулей. Казалось, оно умело только убивать. Но битва закончилась — и Цзян Чэн с приятным удивлением заметил, что на него смотрят уже не алые, а знакомые серые глаза. И даже в жёсткой ухмылке почти проскальзывали отсветы былого тепла. — Ты смотришь на меня, будто на призрака, — даже голос Усяня изменился, стал ниже, в нём появилась непривычная едкость. Но при этом, парадоксально, это был всё тот же Вэй Усянь, с которым Цзян Чэн успел разделить сотню самых разных приключений. И это успокаивало. — Конечно! Ты не встретил меня у горы Баошань и пропал на три месяца — я думал, ты уже давно помер, — молодой глава Цзян не выбирал выражений в тайной надежде, что шисюн привычно переведёт всё в шутку, разряжая обстановку. К следующим словам он готов не был. — Ну, ты был не так уж и неправ. Цзян Чэн резко сократил расстояние между ними, кладя ладонь на шею Вэй Усяня. Туда, где билась в сонной артерии кровь. Туда, где сильная ци должна была буквально толкаться в пальцы яркими искрами. Привычного биения светлой ци в мередианах не было — вместо неё чувствовались хаотичные потоки тьмы, пронизывавшие тело тёмного заклинателя от костей до кожи. И это… Нет, на удивление, не пугало — завораживало. Пусть кожа Вэй Ина и была непривычно прохладной, но пульс крови, в отличие от пульса ци, чувствовался прекрасно — а значит, тот хотя бы не был по-настоящему мертв. Всё остальное на фоне этого казалось несущественной мелочью. Не хотелось задавать вопросы об этих трёх месяцах — всё это будет потом, совсем потом. Хотелось — скользнуть ладонью ниже, в ворот черного ханьфу; убедиться что напитанные тёмной энергией мышцы и правда стали твёрже. Притираться ближе к этому знакомому-незнакомому телу, вдыхать клубящуюся вокруг Вэй Ина иньскую ци, от которой кружит голову почти как от Улыбки Императора. Терзать тонкие сухие губы грубыми поцелуями почти до боли — и получать в ответ такие же. Шептать в ухо — «Хочу тебя. Здесь и сейчас!» — и видеть в глазах напротив ответное желание. Быть может, Усянь теперь в достаточной степени темная тварь, чтобы его так же вело от чужой энергии Ян? Лесная подстилка — не лучшее ложе для весенних игр, но обоим героям Юньмэна на то совершенно плевать. Слишком горячо, слишком сладко. Слишком соблазнительно выглядит Вэй Усянь среди распахнутого чёрного шелка, с распухшими от поцелуев кровящими губами и налившимся кровью янским корнем. В серых глазах вновь вспыхивают алые искры. Голодные — но теперь не жестокостью, но похотью. — У нас нет масла, — неожиданно соображает Цзян Чэн, уже успев стащить верх ханьфу с себя и штаны — с шисюна. — Плевать, — Вэй Ин приподнимается на локтях, так что ткань оголяет его плечи, и ловит ртом пальцы своего шиди, скользит по ним умелым языком — не столько в подобии привычной «игры на флейте», сколько смачивая их для последующего проникновения. — Этого хватит. Цзян Чэн категорически в этом не уверен, но выбирать не приходится — да и собственное естество уже давно желает большего, чем резкие ласки через ткань штанов. Он лишь надеется, что остатки собственного самоконтроля не дадут ему взять Вэй Ина вот так, без смазки и растяжки. Но тугая хризантема под пальцами раскрывается неожиданно легко, будто и не было этих трёх месяцев вдали друг от друга. — Неужели ты ласкал себя без меня? — до этого Цзян Чэн был уверен, что всё это время шисюн только охотился на Вэней, забывая не то что о телесных удовольствиях, но даже о сне и еде. — Нет, — по лицу и голосу Усяня видно, что адекватные ответы даются ему сейчас слишком тяжело. — Это всё темная энергия. Ответ звучит так, будто должен что-то объяснять — но у Цзян Чэна возникает только больше вопросов. Впрочем, он и сам сейчас не особо способен воспринимать информацию, а потому удовлетворяется коротким «потом объясню» и продолжает ласкать Вэй Ина изнутри уже тремя пальцами, одновременно покрывая поцелуями-укусами его наконец-то потеплевшую кожу. Когда Усянь выгибается на земле, обхватив ногами талию своего шиди и притираясь раскрытой хризантемой к бугру на его штанах, тот ещё не уверен в достаточности подготовки — но самоконтроль уже давно улетел к гуям. Остатков его хватает только чтобы не разорвать собственные штаны, да размазать по изнывающему корню Ян остатки слюны пополам с естественной смазкой, перед тем как толкнуться сразу на всю длину. В стоне Вэй Ина — чистое удовольствие, и если поначалу Цзян Чэн думает, что надо бы дать тому немного времени привыкнуть, то резкий толчок пяток в ягодицы выбивает из головы все лишние идеи, заставляя сразу же взять быстрый темп. Теперь энергия Инь чувствуется особенно отчётливо — она оседает в лёгких пьянящим туманом, сладким ядом течет по мередианам; она обхватывает янский корень вместе с бархатными стеночками Вэй Ина, умножая удовольствие. Она затапливает алым некогда серые глаза напротив, выдавая полную потерю контроля со стороны тёмного заклинателя. Цзян Чэну это льстит. Темная энергия опасна — но как же сладко втрахивать наполненное этой опасностью тело в опавшую листву. Особенно зная, что тебе — вот лично тебе, — именно эта энергия никогда не навредит. Чувство обладания столь огромной и неуправляемой силой сносит крышу почти до пика, но впившиеся в спину неожиданно острые ногти добавляют ровно столько сладкой боли, чтобы можно было продержаться ещё. До того момента, когда Вэй Ин выгнется какой-то совершенно немыслимой дугой, выплескиваясь себе на живот без единого прикосновения к корню Ян. И вот тогда уже догнать его в два движения.