Герои Юньмэн Цзян и возвращение в Пристань Лотоса

Сцена разговора Лань Чжаня с Цзян Чэном казалась Вэй Усяню страшным, искаженным отражением того самого разговора в начале кампании Низвержения Солнца. И не важно было, что желания темного заклинателя теперь были противоположны — глава Цзян ещё в семнадцать лет действовал исключительно по принципу «вижу цель — не вижу препятствий». Уходя с Вэнями на Погребальные Холмы, Вэй Усянь был готов никогда больше не вернуться в Пристань Лотоса — но быть готовым к тому, что ты вернёшься в родной дом пленником, наверное, невозможно в принципе. Он не помнил этих подвалов в своей прошлой жизни, хотя, казалось бы, активно участвовал в восстановлении резиденции — видимо, они были достроены уже после его смерти. Когда глава Цзян начал ловить и давить всех тёмных заклинателей, попадающих ему под руку. Но вот уж чего Усянь никак не мог ожидать, так это того, что, зайдя в пыточную, он окажется знакомо прижат к стенке сильным горячим телом. — Тринадцать лет с твоей смерти, и ещё сколько ты там ныкался на Погребальных Холмах. Ты знаешь, как я скучал? — заматеревшему за прошедшие годы Цзян Ваньиню очень удобно прижимать к стенке куда более мелкую тушку Мо Сюаньюя. И это горячо — и так привычно, что хочется отбросить все лишние мысли и поддаться этим рукам, этим губам. Сделать вид, что всё как раньше, что они с Цзян Чэном всё еще непозволительно близки. Но разве может Цзян Чэн после стольких лет и дел всё ещё желать его? Или это такой особый тест на определение настоящего Вэй Усяня? Если второе, то тест, определённо, хорош — хотя и несколько не в стиле того Цзян Ваньиня, которого помнил Усянь. Впрочем, прошло тринадцать лет... — Глава Цзян, прошу вас, не надо, — голос срывается от такого лишнего сейчас возбуждения — но ведь можно сделать вид, что от страха. — Вы ошибаетесь, я не Старейшина Илина. — Не надо? — в голосе Цзян Ваньиня — привычная по войне едкая насмешка. — Вот настолько «не надо»? — колено главы Цзян упирается в уже заметно окрепший янский корень Вэй Усяня. Кажется, его сегодня таки изнасилуют. А это тело такое хрупкое, такое чувствительное, что сопротивляться возбуждению намного сложнее, чем в прошлой жизни. Но надо, надо — хотя Вэй Ин, кажется, и сам не вполне уверен, почему надо. Вздёрнутые над головой руки обвивает Цзыдянь — как и раньше не причиняя боли, но лишь даря необычную ласку, — а Цзян Ваньинь освободившимися руками распахивает ханьфу на груди пленника, проходится ладонями по обнажившейся коже. — Так непривычно сразу ощущать тепло твоего тела, — в этом шепоте на ухо слышится странная тягучесть, которую легко принять за неуверенность. — Может быть это потому, что я не тот, кто вам нужен, — хватается за любую попытку выбраться Усянь — и получает в ответ странное: — Или потому, что это тело ещё не напилось иньской ци? Ничего, успеешь ещё добраться до своих родных Погребальных Холмов, — и в этом голосе нет насмешки или недовольства — одно лишь спокойное принятие. И обещание — действительно успеешь. Будто у Усяня и правда вся жизнь впереди. — Глава Цзян, вы спятили, — поражённо выдыхает Вэй Ин. — Что-то когда мы трахались на вэньских трупах, тебя это не особо волновало, — наверное, достоверному Мо Сюаньюю на этом месте следует удивиться. Или даже ужаснуться. В любом случае, сил удивляться уже нет — но ведь могло бы быть, что тёмный заклинатель-самоучка тоже к этому моменту устал удивляться? А руки Цзян Ваньиня уже успели проскользнуть под ткань штанов и приласкать полностью вставший янский корень — так привычно-хорошо, что нет никакой возможности сдержать довольный стон. — «Дицзы же не гуцинь — её из любого бамбука можно на коленке сделать», так ты тогда сказал? — в этот момент Усянь лишь чудом не даёт проступить на лице бескрайнему шоку — Небожители, тот разговор был ещё до отъезда в Облачные Глубины! — А я ответил, что не найдётся кроме тебя такого гения, что способен сыграть на свежесделанной флейте. Вэй Усянь уверен, что юный Цзян Чэн ответил тогда что-то другое — что-то более издевательское и менее признающее таланты первого ученика Юньмэн Цзян. Но все лишние мысли вылетают из головы, когда вполне реальный Цзян Ваньинь опускается перед своим пленником на колени. Цзян Чэн никогда не был искусен в игре на флейте, в отличие от Вэй Ина, да и дарить такие ласки не особо любил — а потому этот жест совершенно не вписывается в общую картину вроде как изнасилования. Когда его янского корня касается чужой язык, Вэй Ин решает, что пошло оно всё к чёрту. Мо Сюаньюй же обрезанный рукав, верно? Значит, вполне может наслаждаться так внезапно свалившимися на него весенними играми. Главное только не назвать в порыве страсти главу Цзян «Цзян Чэном» или ещё каким излишне личным обращением. С этого момента Усянь уже не сдерживает ни стоны, ни толчки бёдрами прямо в так приятно сжимающее его естество горло. За удовольствием совершенно незаметно происходит исчезновение сапог и штанов — поползновения к своим задним вратам он замечает только уже когда его сомкнутой хризантемы касаются покрытые маслом пальцы. Не то чтобы Вэй Ин был против — уже нет. Хризантема раскрывается медленно — гораздо медленнее, чем в наполненном темной энергией теле; почти так же, как в далёкой довоенной юности. Но Цзян Ваньинь действует медленно, аккуратно, отвлекая пусть и не очень искусной, но весьма старательной игрой на флейте — и боли нет совсем, лишь приятное чувство растяжения. Только когда четыре пальца свободно движутся в задних вратах, Цзян Ваньинь выпускает изо рта янский корень и поднимается с колен, считая подготовку достаточной. Цзыдянь исчезает с рук, позволяя ухватиться за плечи главы Цзян, когда тот подхватывает Усяня под бёдра и приставляет свой нефритовый стержень к его задним вратам. Цзян Чэн входит медленно, давая прочувствовать каждый цунь своего корня Ян — и этот медленный темп почти сводит Вэй Усяня с ума. В один прекрасный момент он сжимает бедра на чужой талии сильнее и стонет в ухо Ваньиня: — Глава Цзян, ну же! Я не хрустальный, — и тут же прикусывает язык, потому что на самом деле совершенно не уверен в возможностях нового тела. Но Цзян Чэн демонстрирует неожиданные чудеса благоразумия: — Ну уж нет, пока я не начну чувствовать в этом теле хоть сколько-нибудь стабильные потоки иньской ци — никаких столь любимых тобой жестких игр. Хотя убедившись, что совсем не причиняет боли, тот всё же начинает входить сильнее, целенаправленно проезжаясь навершием нефритового стержня по самой сладкой точке и даже слегка вбивая Вэй Ина в стену. Того, что прежний Вэй Усянь счел бы лишь приятным разгоном перед настоящей близостью, телу Мо Сюаньюя более чем хватает, чтобы дойти до вершины удовольствия — гораздо раньше главы Цзян, вновь проявившего странную заботу и не продолжившего вбиваться в распахнутые задние врата, а помогшего себе рукой. Приходя в себя после сияющего пика в объятиях Цзян Чэна, Вэй Усянь понимает, что ничего в этой новой жизни не понимает. Ни-че-го-шень-ки Впрочем, непонимать, оказывается, можно ещё больше: — Почему ты тогда умер? — заданный неожиданно мягким голосом вопрос выбивает из лёгких весь воздух. Глава Цзян, это вы серьёзно? Вы же сами... — Я прекрасно помню, что тот удар не был для тебя смертельным — тем более, в твоём личном месте силы, — кажется, после этой реплики маска ничего не понимающего Мо Сюаньюя на Усяне разбивается окончательно — он приходит в состояние полного шока уже чисто по-усяневски. — И я ни за что не поверю, что ты и правда мог настолько не удержать контроль. Так ответь: почему? Возможно, даже в этот момент можно было продолжить играть и даже добиться успеха — Но у Вэй Ина внезапно кончились на то не только силы, но и желание. Слишком неожиданно-искренним предстал перед ним его шиди. — А мне было, зачем дальше жить? — в глазах Цзян Чэна мелькает боль — но не удивление. — Значит, я прав — ты не верил, что нужен мне. И от этих слов Вэй Ина почему-то самого затапливает болью — странной, будто не от свежей раны, но от заживающей. И следующие слова так правильно ложатся на эту рану целительной мазью: — Нужен, всегда был нужен. Не как подчинённый, не как талантливый теоретик Тёмного Пути — ты сам, всегда только ты сам. Последние слова глава Цзян произносит едва слышным шепотом, уткнувшись Вэй Ину в шею: — Я люблю тебя. Я хочу разделить с тобой путь самосовершенствования. Прости, что тебе пришлось умереть, чтобы я понял это.