Герои Юньмэн Цзян и нецелевое использование тёмной энергии

Задача в этот раз предстояла простая до жути — избавиться от небольшого вэньского отряда и перехватить имеющиеся у них документы. В любой другой подобной ситуации Цзян Ваньинь бы не стал падать на хвост шисюну, ибо был там слишком очевидно лишним, а давать лишних поводов для слухов — которые и так уже о героях Юньмэна ходили, но были столь невероятны, что никто из достойных заклинателей в них не верил, — не следовало. Но после двух суток обсуждений дальнейшей стратегии с Лань Сиченем и Не Минцзюэ хотелось просто пойти развеяться. Небольшого отряда в пять заклинателей им вдвоём хватает только чтобы чуть-чуть подогреть желание. Но когда Цзян Ваньинь уже недвусмысленно тянется к Вэй Усяню, тот почему-то с многозначительной ухмылкой делает шаг назад. Злобные лиловые блики в глазах Ваньиня лишь заставляют того рассмеяться. — Глава Цзян, помните, вы как-то говорили со мной о некоторых своих фантазиях, — низкий тягучий голос Усяня отдаётся искрами прямо в янском корне, и Ваньинь лишь через несколько мяо понимает, о чём тот говорит. В голове всплывают давние фантазии о мертвых телах и жгутах темной энергии — от одних воспоминаний о которых янский корень наливается силой. И Усянь видит это желание в глазах шиди — ухмылка на его губах становится почти хищной. — Раздевайся, — голос тёмного заклинателя едва уловимо меняется, становясь более властным. Обычно, безотносительно того, чьи задние врата сегодня таранит нефритовый стержень, это Усянь обнажается полностью, на Ваньине же хоть какая-то одежда остаётся. Но, пожалуй, есть что-то в том, чтобы медленно снимать с себя слой за слоем под внимательным взглядом полностью одетого шисюна. Когда вся одежда оказывается на земле, Цзян Ваньинь выпрямляется, позволяя внимательнее рассмотреть своё тело — и неожиданно видит недовольство в алых глазах. — Полностью, — и только после этого оклика до него доходит, что он по привычке оставил в волосах ленту и заколку. Распущенные волосы непривычно падают на плечи — но это нормально, вся сегодняшняя близость обещает быть непривычной. Только вот недовольство из кровавого взгляда не исчезает. — Я сказал — полностью, — в интонациях проскальзывают рычащие нотки. Но ведь на нём не осталось уже ничего, кроме собственной кожи. Только Цзыдянь, который... Вэй Усянь смотрит тяжело, но даёт время примириться с мыслью, что ставшее уже привычным, как часть тела, кольцо придётся снять тоже. Цзян Ваньинь понимает, что, на самом деле, если скажет сейчас своё твёрдое «нет» — Усянь ответит «ладно, принято» и пойдёт дальше по своему плану без особых проблем. Но это символ доверия, пренебрегать которым Ваньинь не хочет — а потому всё же отдаёт кольцо. Только в этот момент глава Цзян чувствует себя полностью обнажённым — и понимает, наконец, какого эффекта добивался шисюн. А тот подходит почти вплотную и, кажется, хочет провести ладонью по груди Цзян Чэна — но останавливает её в цуне от кожи. — Нет, — голос Усяня довольный и насмешливый. — Сегодня я не коснусь тебя рукой, верно? — и он отходит к поваленному дереву в центре поляны, поначалу лаская обнаженное тело лишь взглядом. Но вот по коже пробегается первый язычок темной энергии, оставляя за собой легкий холодок удовольствия. За ним следует второй, третий — пока едва ощутимые, лишь немногим отличные от потоков воздуха. — Приласкай себя, — в кровавых глазах — неприкрытая похоть, и хотя янского корня не видно за слоями черного шелка, он явно уже налился силой. Касаться себя под пристальным взором шисюна почти привычно — тот любит наблюдать. Вот только в этот раз он не только наблюдает — тёмная энергия неожиданно обвивается вокруг тела, широко разводя ноги и опуская на колени, открывая всего Цзян Чэна на обозрение Усяня. — Как же ты красив, — почти удивлённый выдох сопровождается скользящими по ребрам плотными потоками иньской ци, ласкающими вместо рук. И хотя обычно именно Вэй Ин любит откровенно демонстрировать своё тело, сейчас этим желанием накрывает самого Цзян Чэна: он медленно ведёт правой рукой от янского корня вверх по животу, груди, шее, касается губ — и, наконец, вбирает два пальца в рот, демонстративно скользя по ним языком; вторая ладонь провокационно скользит от яшмовых бубенцов вниз по внутренней стороне бедра. Ваньинь ждёт реакции на устроенное им шоу — и дожидается: — Глава Цзян, какой же вы бесстыдник — так открыто предлагаете себя тёмной твари, — на последних словах Цзян Чэну не удается сдержать стон, потому что — да, он бесстыдно, порочно хочет именно эту тёмную тварь, которой стал его шисюн. И он наконец-то чувствует иньскую ци у своих задних врат — и это не похоже ни на пальцы, ни на нефритовый стержень, вообще ни на что не похоже. Возможно, что-то подобное чувствует сам Усянь, когда с помощью темной энергии управляет собственным телом — как мышцы даже не растягиваются, а расслабляются, и потайная хризантема распускается будто сама собой. Но этого мало, слишком мало — и взгляд Цзян Чэна скользит к лежащим на поляне мертвым телам. — Я напомню, что в моих фантазиях была не одна лишь тёмная энергия, — голос его срывается от возбуждения. Вэй Усянь ухмыляется, тоже поворачивая голову в сторону трупов — и вдруг меняется в лице, становясь неожиданно серьёзным: — Уверен? — Гуй тебя раздери, Усянь, ты сейчас же поднимешь парочку этих трупов и трахнешь меня ими с двух сторон! — сгоряча кричит Цзян Чэн, а после понимает — да, именно этого он сейчас и хочет. Чтобы одна мертвая плоть раздвигала медные врата, а вторая толкалась глубоко в горло. И чтобы Усянь на это смотрел без возможности прикоснуться к своему шиди. И того пронимает — он наконец запускает руку в штаны, с силой сжимая свой янский корень, и, запрокинув голову, низко стонет. Темному заклинателю требуется аж с десяток мяо, чтобы всё же отпустить своё естество и взять в руки дицзы. Вэй Ин всегда был красив с флейтой, но то, как он играет на Чэньцин — совершенно особый сорт прекрасного. Тела покойников поднимаются в потоках иньской ци, когти их заострились, а по посеревшей коже растеклась сеть черных вен. Через пару фэней на поляне стоят двое лютых мертвецов — и Цзян Чэн отстранённо замечает, что именно эти двое были убиты его рукой. Но смотрит он — на шисюна. В кои-то веки есть возможность открыто любоваться тем, как эти изящные пальцы перебирают отверстия на флейте. Как забавно — у Усяня каждую крупную битву в руках Чэньцин, но смотреть на него нельзя категорически. Если, конечно, нет желания бросаться в бой с восставшим нефритовым жезлом наперевес. Но вот мелодия заканчивается — последними нотами Усянь срывает с мертвецов вэньские тряпки, — и два представителя крайне опасной нежити направляются к Цзян Чэну. Прикосновения лютого мертвеца много холоднее рук не только Усяня, но и тех покойников, что зачастую ласкают их тела при весенних играх на месте резни. Но иньская ци, что наполняет эти мертвые тела — та же, что клубится под кожей Вэй Ина; родная и привычная. А потому ледяные касания почти не вызывают страха — лишь сильнее распаляют. Лишь когда к раскрытым задним вратам притирается янский корень покойника, — заметно более крупный, чем у Вэй Ина, надо сказать, — Цзян Чэн вспоминает: — Масло! — и еле успевает вскинуть руку, потому что флакончик с маслом, оказывается, Усянь достал уже давно. Ваньинь несколько неловко выливает тягучую субстанцию себе в ладонь, а после наскоро проходится рукой по твёрдой холодной плоти сзади — слишком велико желание ощутить эту каменную холодность глубоко внутри. Мертвец входит грубо, благо разработанная темной энергией хризантема спокойно позволяет это — и сразу берёт быстрый жесткий темп, от которого перехватывает дыхание. Да, именно так это и было в той больной фантазии: когтистые ладони на плече и бедре, прижимающееся к спине холодное тело, потоки тёмной энергии в собственных мередианах. Одного лишь этого хватает, чтобы достичь сияющего пика, и Цзян Чэн даже почти успевает удивиться, что ему это позволили — но тут же понимает, что движения сзади и не думают прекращаться. Теперь удовольствие от проникновения становится острее, почти на грани боли — но иньская ци обвивается плотным жгутов вокруг янского корня, заставляя его налиться силой вновь. А после поднимается вверх, проходясь прохладным касанием по горлу — чтобы на следующем же несдержанном стоне в это горло погрузил свой нефритовый стержень второй мертвец. У Цзян Чэна никогда не получалось принять янский корень слишком глубоко — в отличие от того же Вэй Ина, который проявлял чудеса в игре на флейте даже до войны, — но энергия Инь творит чудеса, и плоть мертвеца свободно скользит в горле, не вызывая неприятных ощущений. Скорее уж — вызывая невероятный экстаз. Ледяные руки, скользящие по телу, твёрдая плоть, распирающая с двух сторон, холод растекающейся по мередианам иньской ци — кажется, что достичь второго пика можно только от этих ощущений, но это лишь иллюзия. Сейчас Ваньинь способен наслаждаться этим невозможным удовольствием ещё долго. Он почти не отслеживает, как его тянут назад — руками ли, энергией ли, — лишь осознаёт вдруг, что сидит верхом на мертвом теле, а вбивающийся в него снизу нефритовый жезл, кажется, достаёт до самого Золотого Ядра. Когда янский корень мертвеца покидает рот Цзян Чэна, тот поначалу возмущённо стонет — до тех пор, пока не ощущает на губах другую плоть, более тёплую и упругую. Вэй Ин по прежнему не касается шиди руками, но вбивается в его глотку размашисто, засаживая по самые яшмовые бубенцы. Надолго того не хватает — и одного этого контраста между таранящей его сзади мертвой плотью и разливающимся по языку горячим семенем хватает, чтобы достичь второго пика — и рухнуть в темноту. Когда Цзян Чэн приходит в себя, Вэй Ин, до сих пор в распахнутом ханьфу, сидит сбоку от своего шиди, положив тому руки на сердце и нижний даньтянь. И на попытку пошевелиться шипит диким котом: «Лежи уж!» — но почему-то не пытается прибавить к словам усилие темной энергии. Впрочем, до Ваньиня быстро доходит, почему. — Ты вообще в курсе, что обычно от такого количества иньской ци в теле заклинатели, не следующие Тёмному Пути, попросту умирают? — в интонациях шисюна тают отголоски уже прошедшего страха. — Ты не можешь навредить мне, — Ваньинь уверен в этом — как в том, что солнце встаёт на востоке. — Но когда ты потерял сознание — я успел в этом засомневаться, — голос Вэй Ина почти не дрожит. Почти. — Но я ведь в порядке, верно? — Цзян Чэн всё же садится, отводя от своего тела руки шисюна, вытягивающего из него излишки тёмной энергии. — Я хочу это прочувствовать. — Отравление иньской ци? — Твоей иньской ци.