Soul for Sale

Курапика отчаянно стискивает зубы и прячет лицо под маской - жестокой, настолько правдоподобной, что с первого касания и не отличишь неприступно вылепленный годами гипс от мертвенно-бледных впалых щёк. Он тонет. Тонет в отражении чужих карих глаз, в которых яростно искрится болезненно-ненавидящая краснота его собственных. Блестит, разъедает, будто кислота, беспощадно и бесследно. До самого конца. Ему хочется разрыдаться, умываться стекающими с тяжёлых от влаги ресниц безостановочным потоком слезами. Просто отвратительно. - Как же я тебя ненавижу, - чеканит по слогам, по-прежнему шипит сквозь сжатые зубы, осипшим от злости (возбуждения?) голосом. Мигающая лампочка давит. Всё вокруг давит. Ему кажется, будто его вот-вот расплющит в срывающемся желтоватом освещении, незамедлительно. До чего же мерзко. Глаза напротив смеются, и тот холод, с которым звучит текучий бархатистый смех, забирается под кожу, льётся в капилляры, смешивается с кипящей внутри кровью. По лопаткам бегут мурашки. Прозрачная слезинка скатывается по щеке, оставляя горячий солёный след в уголке рта. Курапику передёргивает всем телом: от глухого гнева, от отвращения. От пустоты. Он склоняется ниже - так, чтобы их лица были на одном уровне - и тыльной стороной ладони гладит заострённую мраморную скулу. Замёрзшие пальцы опаляет короткий рваный выдох, и он ведёт ими дальше. Заправляет за ухо короткую выжженную прядь чёрных волос, царапает мочку, слыша то ли шипение, то ли глухой стон. Если он не может убить Куроро, так тому и быть, пусть живёт. Пока что. Тонкие пальцы не опутанной в цепи руки сами тянутся к губам. Каково это, видеть лидера Пауков, распластанного перед тобой на скомканных отельных простынях, каково ощущать на своей коже вкус его одеколона? Каково, Курапика? Безбожно-неправильно, как вкрученный в вену гвоздь или изодранный до неузнаваемости окровавленный труп подстреленной ласточки. Чертовски неправильно. Он злится на самого себя. Подушечки пальцев одна за другой утопают в раскалённом влажном плену чужого рта. Глубже. Оглаживают изнутри ровные зубы, ложатся на едва шершавый язык. «Хочется разодрать ногтями трахею, вырвать с корнем твои гланды. Хочу смотреть, как ты захлёбываешься собственной кровью». Соблазн так велик и так мрачен. Он поддаётся. Пропихивает в глотку, так резко, что Куроро давится. Словно пытается задушить волю. Язык, как ни странно, продолжает оглаживать упрямо тянущиеся, казалось бы, прямо к бронхам, пальцы. Курапика думает, что ещё одно движение - и его сотрёт в мерцающую на солнце алмазную крошку. - О-отпусти, - хрипит, принимая скользящие от обилия слюны пальцы по самое основание. Ногти мажут по горлу, поразительно близко, отзываясь в лёгких тупой колющей болью. Словно тебя кормят с ложечки ледяными бритвенными лезвиями, заточенными до остроты игл, и они рассыпаются, раскатами раздаются, раскалываются по гниющему сердцу, по печени, по испещрённому чернеющими дырами мозгу, - Курапика. Он из последних неиспользованных вдохов, из ничтожно крошечных остатков кислорода складывает по буквам чужое имя, тянет безвременно-долго. На «а» он стонет, низко и облегчённо, и Курута, вынимая пальцы, каждой фалангой чувствует обволакивающую вибрацию голосовых связок. Как стекающий по рукам плавящийся цветочный мёд. Как свежая кровь. Он сковывает тонкие бледные губы поцелуем прежде, чем из них прозвучит хоть слово. Кусает, впивается до первой алой капельки, плотной и густой, как приторно-сладкая патока. Осторожно слизывает, толкается языком в рот, вычерчивая на податливом нёбе адовую геометрию. Кулак с выступающими синими костяшками упирается Куроро в грудь, туго оплетая цепью оголённые рёбра, крепкие руки с разветвлением багрово-фиолетовых вен, плоский живот, узкие бёдра. Цепи, судя по ощущениям, весят целую тонну, а крупные кольца у их начала металлически сверкают. Слепят. А Куроро, кажется, и зрения не нужно вовсе - он благоговейно целует в ответ, пьяно млеет в чужих руках. Сглатывает слюну. Сейчас он готов отдать мальчишке всего себя, даже если ценой тому станет жизнь. Курапика разрывает поцелуй - мокро, быстро, а на лице не дрогнет ни один мускул. Зубами оставляет на шее выпуклые розовые отпечатки. Будто следы от мелких-мелких булавок или отравленных дротиков. Прикусывает кадык, вылизывает ключицы, ёрзая на бёдрах Куроро и нависнув над ним. Слушая рваное загнанное дыхание. А ведь точно, пойманная ласточка с перебитым крылом. «Я хочу залезть к тебе в голову, дрянь, и сжечь там всё. Вырезать, как ты вырезал мой клан. Залить едким ядом. Тварь. Когда-нибудь ты задохнёшься своей гордостью, и поверь, тогда я станцую на твоей могиле.» Ведёт языком по груди, медленно-медленно, будто пытает. Губами вбирает гладкую, до одурения пахнущую пряным одеколоном кожу, запечатывает во рту резкий терпкий вкус спирта. Раскрытая узкая ладонь ложится Куроро на бедро, надавливая гладит внутреннюю сторону, затем колено, нарочно избегая паха. Он с протяжным стоном прикрывает глаза - будто сразу несколько пуль в лоб выпустили. Перевязанные на совесть руки немеют, утрачивают свою значимость так же быстро, как неисправная двадцатилетняя лампочка. Так же быстро, как всё, что говорит владелец цепей. - Мне нужна твоя душа. Мне нужен весь ты. Вся твоя мерзкая сущность, - убирает со лба Куроро вечно мешающие волосы. Чёрные. Совсем как пустота внутри него. Курапика проводит рукой по крепко стоящему члену, лишь едва задевая ногтями чувствительную плоть. Из лёгких вышибает весь воздух. Тёплая ладонь исчезает - на смену приходят пальцы. Грёбаные пальцы, чтоб они горели синим пламенем. Куроро коротко вздрагивает, чувствуя, как они двигаются внутри него, постепенно, аккуратно растягивая. Контрастно горящим от душной ненависти ярко-алым глазам. Он с силой закусывает губу, так отчаянно, что свежая ранка вновь начинает кровоточить. Оплетённый цепями, с разведёнными в стороны коленями и выступившей на виске капелькой пота - уж точно не таким Геней Рёдан обычно видел своего лидера. От проникновения он чуть ли не задыхается, вновь стонет. Слишком громко. - Кричи для меня, - между ритмичными толчками выдыхает Курапика в самое ухо, - Пусть стены слышат, как легко тебя сломать. И он кричит. Словно зазубренная давным-давно молитва, словно манифест с его губ срывается Курапикакурапикакурапика. Будто целая стая перебитых ласточек. Курута вколачивается в него, вжимает в матрас, думая о том, как нестерпимо хочет убить. Дрожащая рука смыкается вокруг горла Куроро, и он кончает парой секунд позже ублюдка с цепями. Сперма пачкает простыни. Курапика обмякает и тяжело дыша приваливается к его плечу. Куроро судорожно вздыхает и понимает, что заключил сделку с Дьяволом.