не бойся, когда ты один, бойся, когда ты два

У Тайлера горячие руки. Меня трясёт от жара, как бомбу — да, точно, бомбы не тикают, бомбы вибрируют. Тайлер вдавливает тупые ногти мне в гематомно-чёрные рёбра, и я шиплю от боли. Боли, говорит Тайлер, на самом деле не существует. Боль, продолжает он, лишь сигнал организма о возможной опасности. Разве я могу навредить тебе, Себас? Разве ты можешь навредить сам себе? На этом моменте я задаюсь вопросом, почему Тайлер говорит мне подобное. Я помню. Я всё помню. Я помню, как пуля из пистолета Тайлера продырявила мне вторую щёку, оставив шрам-улыбку, как из французской книги. Как у Джокера. Как у Кутисаке-онны из Японии. Я помню нашу первую драку на слякотном асфальте и помню Марлу Зингер. Помню Марлу из начальной школы, которая дразнила мою сестру. Помню рай и обезьянок-санитаров с тапочками на мягкой подошве. Я помню, что Тайлера Дёрдена не существует. Я знаю, что он — это я. И Тайлер это знает тоже. Мы оба это знаем, потому что знает второй. Наверное, я сейчас, запёршийся в туалете на работе, разговариваю сам с собой и царапаю впалый живот. Наверное, я сумасшедший. Наверное, мне стоит вернуться к серовато-голубым круглым таблеткам амитриптилина, потому что тревогой меня сейчас затапливает и заталкивает, как Тайлер своим поцелуем. Я — Грязное Удовольствие от Противоестественного Джо. Тайлер расцарапывает мне плечо (его пальцы становятся липкими от крови и сукровицы), и я задумываюсь, сколько грязи под его ногтями. …Под моими ногтями? Я расстегнул рубашку? Я — Детский Ужас Потерянности и Диссоциации Джо. Он широко улыбается, я смотрю на скол желтоватого — не как песок на пляже, а скорее как этот же песок, но под десятью сантиметрами прозрачной воды — зуба, чувствую, как дрожит под моей взмокшей спиной стена и жмурюсь. Как он меня называл? Кто — он? Кто я? Я дышу, как мне советовал безлицый безымянный психотерапевт с блестящей пеной немытых кудрей на когнитивных терапиях, пытаясь вспомнить имя. Чьё имя. Джо. Боб-Роберт. Чёрнорубашечные обезьянки и папаша. Начальник — другой уже. Тоже с идиотской привычкой носить пижонские галстуки васильковых расцветок. Сегодня на нём небесный галстук в лиловую широкую полоску. Сегодня… Четверг, говорит Тайлер, наклоняясь ниже ко мне. От него пахнёт мылом по двадцать долларов за брусок и кофе из Старбакса. И прогорклым куревом. И сыростью дома на Бумажной улице. Пятый день недели, говорит он. Я думаю про фармакотерапию, толком не работающую, как существование при бессоннице. Бытие, типа Библии. Я думаю о красно-синих капсулах амфетамина в моём кошельке. Я думаю, что целоваться с Тайлером даже круче, чем разбивать ему морду, или плевать в луковый суп-пюре с зеленью по-французски, или воровать токсичные остатки жирных задниц из липоксационной клиники, или смешивать бензин с концентрированным апельсиновым соком, диетической колой или сушёным кошачьим дерьмом. — Ты ничего не забыл? — говорит мне на ухо Тайлер, тыкая мне в лицо мою же руку. Я смотрю на расплывающиеся от слёз уродливые пласты шрамов и не могу вспомнить, кто мне их оставил. Плакать нельзя. Все мои шрамы. Десять миллионов шрамов. Плакать нельзя ни в коем случае, это оставит новые. И почему я стою в туалете на моей работе с расстёгнутой рубашкой и пытаюсь проглотить Иисусовы терновые колючки в расцарапанной снаружи глотке. Не плачь — твои щёки покрыты щёлоком. Щёлок в соединении с водой прожигает алюминиевую сковородку. Растворяет деревянную ложку без остатка. Без остатка, повторяю я себе. От Тайлера не остаётся даже тепла в ладонях — только содранная кожа и содранное мясо, прямо до расцарапанных костей. Мои щёки покрыты хлопьями щёлока. И где-то внутри без антидепрессантов и транквилизаторов творятся настоящие жертвоприношения. Жертвы спокойны, точно коровы в Индии, точно одноразовые люди на глянцевых брошюрках, наглотавшиеся кислорода. Жертвы счастливы.