Лидер

Это не прекратится. Не в течение многих следующих лет. Это — въелось под кожу, вцепилось в кости, оплело сосуды. Чёртова тяга к признанию, грёбаная мечта, ебаный центризм всей индустрии, давящей на грудь лошадиной подковой, словно позади тебя, в самой земле, есть магнит, а ты случайно попал между двумя тянущимися проклятиями и вынужден медленно разваливаться на куски. Хонджун держит крепко. Очень. Так, как только может. Ёсана трясёт, и он шевелит бледными губами, его глаза тёмные и полны нечеловеческого ужаса — но Хонджун держит. Обеими руками за плечи, за два года ставшие шире, но не крепче. Хрустальны человеческие души, тут каким бы тело ни было — не вытерпит. Ёсана колотит, как в лихорадке, и ненавистное «That’s why we’re fever» проедает Хонджуна насквозь. Он написал эти слова сам. Ему очень жаль. — Ну, ну, — повторяет Хонджун выученной поговоркой, сжимает пальцы крепче: завтра останутся синяки. — Ёсан-и. Ёсан-и, посмотри на меня. Посмотри. Ты меня узнаёшь? Ёсан-и, узнаёшь? Ёсан не может выдохнуть, не может ни на чём сконцентрироваться, и Хонджун встряхивает — сильно. Так, как только может; его уставшие ласковые руки всё ещё сильны, и Ёсана прошибает физическим вмешательством, и он вскидывает взгляд — мечущийся, бешеный. У Ёсана лёгкие пережаты, горло сдавлено, и он ничего кругом не видит. Хонджун встряхивает ещё раз, по-прежнему не отпуская. — Ёсан-и, дыши. Дыши, дыши. Всё нормально. Я здесь. Дыши, Ёсан-и. И он — слушается. Понемножку. Только из-за того, что это Хонджун, и даже не узнавая никого кругом, его сознание реагирует на нотки знакомого голоса. Родного почти что. Сейчас — твёрже стали, и это позволяет хоть как-то удержаться. Израненная ёсанова душа трепещет в ладонях Хонджуна, норовя улизнуть, она как палуба в страшный шторм, и Хонджун смело крутит штурвал. Ёсан успокаивается не сразу. На ресницах застывают слёзы, и Хонджун мягко смахивает их запястьем. Ёсан дрожит, он холодный, как лёд, но дышит. Вдыхать всё ещё трудно, но он дышит. Старается. Хороший мальчик. — Умничка. Всё хорошо. Умница. — Хён, — хрипло выговаривает Ёсан, но больше не может. Мотает головой потерянно, и Хонджун привлекает его к себе. Гладит по высветленным волосам, выдыхая в висок, и максимально прячет в себе боль. Нет, Хонджун не может забрать себе боль близкого человека, как не может и пополам разделить — остаётся переживать всё то же самому, и страдает здесь не только Ёсан. — Всё хорошо. — Спасибо. — Не стоит благодарности. — Хонджун отстраняется и цепко присматривается. Следы истерики бьются в зрачках Ёсана, будто приколоченные птицы, но достаточно будет пятнадцати минут — он придёт в себя. Снова выйдет к камерам, снова улыбнётся фанатам. Никто ничего не поймёт, а если и померещится им загнанность в эмоциях вокалиста — спишут на неровное освещение или просчёт визажиста. Никто ничего не поймёт. Ёсан лбом тычется Хонджуну в изгиб шеи и кратко, но искренне до грани обнимает его за талию. Хонджун похлопывает младшего по спине, даже так ощущая бешеное напряжение в каждой пылающей мышце. Он ничего не может с этим поделать. — Ты всё для нас делаешь, — шёпот растворяется в нервах, растекается до затылка онемением. — Я ваш лидер, — усмехается Хонджун, но выходит невесело. Он добавляет вслед: — Но это не главная причина. Ты же знаешь. Я делаю для вас, потому что это вы. Ёсан отлипает от него минутой спустя, краем рукава вытирает глаза. Хонджун озабоченно помогает ему привести себя в порядок: кое-как поправить волосы, одёрнуть сценический костюм. Им повезло, что паническая атака накрыла Ёсана не на самом выступлении, а после предварительной репетиции. Хотя бы так. Им повезёт куда меньше в следующий раз, но у Хонджуна больше нет сил бояться. Да и зачем? Об этом никто не узнает. Никакая эйтини — обычная, сасэнка, как угодно сильно любящая мемберов — вовек не сможет ничего узнать, потому что есть вещи, скрываемые на высших уровнях. Всей этой прогнившей до корней индустрией шоу, всей фальшивой роскошью и способами отвлечения внимания. Никто не узнает, как Хонджун вымаливал у стилистов закрытую одежду для Сонхва, чтобы не было видно шрамов на бёдрах, пока сам Сонхва неловко топтался рядом и едва не плакал, потому что борьба со селфхармом идёт, но слишком долгая, чтобы так скоро её пресечь. Никто не узнает, как Хонджун ночами не спал не ради песен написания, а потому что вместе с Саном перебирал по сто тысяч подпольных сайтов с лекарствами, потому что официально депрессию айдола не признают, а делать надо хоть что-нибудь — Сан ведь ночами спать не может, даже слёз не осталось. Никто не узнает, как Хонджун умывал Уёна после тошноты того в туалете, потому что расстройство питания тоже нельзя игнорировать, но компания умудряется это делать. Их восемь, у Хонджуна в частности их семь, и он будет сражаться за каждого до последней капли крови, пусть придётся биться о скалы, пусть придётся умирать вместе с каждым из них. Им всем нужен отдых. Им нужна помощь. Но никто её не окажет, и потому Хонджун сцепляет зубы и берётся за дело сам. — Ты в порядке? — спрашивает он заботливо, и Ёсан бледно улыбается. «В порядке», но до следующего раза. До следующей панической атаки. Однако время есть, и потому Ёсан улыбается — а Хонджун ловит эту улыбку и сохраняет в сердце в коллекции остальных «спасибо». Остальных маленьких шансов на то, что даже если не получится замкнутый круг покинуть, рано или поздно они все будут в порядке. Это не прекратится. Но лидер будет поддерживать своих мемберов до конца.