Капитан Тинкербелл

Боваль, Сомме, 20 сентября, 1916. Во время нашего последнего наступления мы вернулись в казармы, потерпев большие потери. Более трети пришедших месяц назад мертвы, в том числе лейтенант Саскисс, офицер, отвечающий за пехотный полк. Я должен написать письмо его матери. Он просил меня это сделать, так как по его словам, я "имею особые способности к подбору нужных фраз". Я думаю более уместно было бы сказать "имел особые способности". Я не могу писать. Можно подумать, что писательство помогало мне игнорировать большинство своих проблем, но я растерял все слова, два века бродя по берегам Средиземья. Тогда меня никто не обстреливал, и под моей защитой не было солдат. 22 сентября,1916. Сегодня я познакомился с тем, кто будет замещать Саксисса. Он не особенно молод в свои двадцать четыре года, но все же, это заставило меня чувствовать себя древним. Судя по всему, он преподавал филологию в Оксфорде, прежде чем его призвали. Он очень тихий и у него мозоли на ногах. У всех тут есть мозоли, кроме меня. Зато у меня были раны на ушах, после ношения оловянного шлема, но я думаю, что будет не особо мудро рассказывать об этом всем. Люди уже прозвали меня Тинкербеллом. 24 сентября, 1916. У меня есть винтовка для отстрела немцев и револьвер для стрельбы в дезертиров. Странное оружие, но по крайней мере оно металлическое, его можно держать в руке и чувствовать распространяющееся тепло. Знакомая область. Надеюсь, мне никогда не придется стрелять в дезертиров. Если мне придется, я знаю, что смогу выжить. Потому что я - мастер своего дела. У меня есть иммунитет к происходящему. Я лишь свидетель, мученик, тот, кто переносит на себе эти события, ради блага слушающей общественности. Это и является малодушием мастеров своего дела. Они отказываются жить собственной жизнью. Поэзия. Различие между безумным эльфом и мертвым. Я пишу этот дневник, все еще цепляясь за роль наблюдателя и говоря себе, что позже запишу это в стихах. Я знаю, что обманываю себя. Моя поэзия устарела, как и мой меч, но писать по другому я не умею. 2 октября, 1916. Новый капитан серьезно относится к фольклору. Он принадлежал к обществу талантливых молодых людей, которые читали друг другу древние сказания. Я думаю, что большинство из них уже мертвы. Остальные офицеры невосприимчивы к его рассказам о мифах и славе. Они видят в них романтичный бред юного студента. Здесь нет никаких героических подвигов, только приказы, которым нужно повиноваться. Не думаю, что он наивен. Я сбился со счета, сколько раз я поймал себя бормочущим себе под нос что-то на Квенья. Просто обычные повседневные слова, фразы, ничего сложного. Здесь, даже у них есть власть. Когда в нас бьют снаряды, никаких поэм. То слово, что говорят здесь обычно мужчины, является простым, жестким, односложным и непристойным. Мне приходит в голову, что это единственный справедливый комментарий. "Плакать было бы кощунственно" - это лишь наименьшие слова, которыми можно передать обычный навык кровопролития. 8 октября, 1916. Сегодня нам отдали приказы. Мы отправляемся на фронт завтра, в шесть утра. Беовульф и я, тихо сидели вместе. - Расскажи мне что-нибудь, - попросил я. Вот почему я пришел сюда, в конце концов, чтобы слушать. Это то, что делает нас эльфами. Когда Бог слишком далеко, а смертные слишком заняты, мы слушаем. Мы прислушиваемся к чувствам слишком порочным или банальным, чтобы бросаться потом к ногам ангелов или святых. Мы достаточно походим на людей, чтобы понять их, и все же находимся достаточно далеко, чтобы быть в безопасности. Я бесчисленное время слушал шепот людей утративших надежду. Если смертные теряют разум, ища нас, бессмертных, то мы стараемся спасти как можно больше жизней и разумов, тихо присутствуя рядом. Я слушаю и моя песня меняется, вместе с моей собственной странной историей. Конечно, мы не настоящие. Как такие существа из зыбучих песков могут быть настоящими? По крайней мере, так думает лейтенант Беовульф, но на самом то деле мы конечно существуем. Я думаю, что могу найти новый голос. Сомме, 10 октября, 1916. Я сижу в окопе, вместе с рыжими близнецами. Джек и Джонни Майтлин. Они оба зовут меня Тинкербеллом. Здесь мои братья ближе ко мне, ближе, чем были на протяжении долгих тысячелетий. Я каждый день вижу их жизнь и смерть. Если копнуть еще глубже, то мы рискуем найти Сильмарилл, принадлежавший Майтимо. Это показывает, как плохо все стало, потому что возвращение Сильмариллов заставляет меня улыбнуться. Заставляет чувствовать себя менее одиноким. Иногда ночью я смотрю на звезды, и думаю о том, что произошло. Когда наступает зима, созвездие Менельвагор снова растет. Я смотрю на его яркий пояс и думаю, это они? Драгоценности моего отца были увенчаны небесным светом? Является ли эта война последней битвой, Дагор Дагорат, концом всей Арды? Нет, все не так радужно. Я это знаю. Даже беспощадные Валар не уничтожили бы столь многих детей Илуватара, по такой маленькой причине. Даже здесь, мы слышим ропщущие голоса, с разных частей мира. Они называют это бесчеловечным и я, от имени бесчеловечности, хотел бы возразить. Это дело ваших рук, но вы готовы верить во что угодно, лишь бы отказаться от ответственности. 14 октября,1916. Вода заражена. Люди болеют. Я мог облизать всю траншейную полосу языком и почувствовать всего лишь легкую тошноту, но войска находятся под моим командованием и я жалею их. Что хорошего в жалости? Что еще я могу сделать? Я отдал по телефону команду отступить, из-за вспышки болезни. Моя просьба была отклонена. Лейтенант Беовульф плохо себя чувствует. Он тренировался весь день и теперь дремлет, утомленный. 18 октября, 1916. Лейтенант Беовульф выздоровел. По крайней мере, он больше не болен и если учесть запас нашего продовольствия, то это похоже на чудо. Он все еще выглядит бледным, но должен выздороветь. Ходят слухи, что через два дня готовится новое наступление. Но по крайней мере у Беовульфа есть религия. Он католик. Он знает куда идет, и должно быть сами Валькирии призвали его. Только Эру знает, что ожидает меня. - Зачем ты пришел сюда? - спросил он. - Не знаю, - ответил я. Страдания можно слышать где угодно, в конце концов. Но я решил приехать сюда и пролить еще больше крови, чем уже есть на моей запятнанной совести. Это должно быть самое трудное место на земле для слушания, но я все еще здесь. Как ты успокоишь убийц, не убив сам? Я не пытаюсь искупить свою бессмертную душу. Я не пытаюсь отменить поступки, которые никогда не могут быть отменены. Я ищу историю, которую никогда не слышал. Историю, которую мог бы рассказать только Майтимо. Но он никогда этого не сделает, потому что давным-давно погиб. 21 октября, 1916. Сегодня мы продвинулись вперед, ну или по крайней мере попытались. Верховное Командование по-прежнему считает, что наша тяжелая бомбардировка немецких окопов убьет всех, прежде, чем мы пойдем в атаку. Никто в окопах этому не верит. У нас есть приказы. Мы не должны отступать. Мы должны победить любой ценой. Жертвы должны быть оставлены на поле. Жаль, что Фингона Отважного здесь нет. Джек Майтлин был одной из этих жертв. И мы отступили. Позже я поймал Джонни Майтлина, за попыткой прыгнуть с парапета. Он, должно быть, сошел с ума. Он не отвечал мне и судя по всему, вообще не мог говорить, но увидев меня, испугался. - Я не собираюсь стрелять в тебя за неподчинение приказам, - сказал я. Он позволил мне отвести его обратно, к огненному отсеку. Два рядовых пили чай, и там еще осталось. - Вы были рядом с ним, когда он умер. - Да, - сказал я. - В него ударил двадцатитонный снаряд. - Да. - И вы продолжили идти. - Я, должно быть, удачлив. Джек, принял на себя главный удар. Мне очень жаль. Он покачал головой. Лейтенант Беовульф стоит у стены огненного отсека. Он тоже смотрит на меня. 26 октября, 1916. Это произошло. Конфронтация. - Вы можете этого не пережить, - сказал Беовульф. Я думаю, он пьян. Последние потери сильно повлияли на него и он делает все возможное, чтобы не показывать этого. - Я не знаю, для чего это сделал - говорю я. - Ядовитый газ не имеет на вас никакого эффекта. - Я должен иметь сильные легкие. - Вы выжили после удара штыком, во время первого наступления, и вернулись на военную службу через месяц. - Да. - На ваших ногах нет мозолей, вы даже никогда не простужались. - И что ты предлагаешь? - спросил я. Он замирает. Конечно же он пьян, и никогда не признается, что действительно в это верит. Потому что он не посмеет в этом признаться. Фронтовая линия офицеров была расстреляна и у него есть свои мысли по поводу защиты. - Несправедливо, что один человек может быть настолько удачливым. - Я думаю это зависит от твоего определения удачи, - ответил я. Мы закрыли тему. Он не может поверить, что пришел в место, где реальность, каждая ее драгоценная секунда, имеет особое значение, и что встретил там существо из своих мечтаний. Где еще он ожидал найти эльфов? Когда реальность не задалась, единственная альтернатива - лихорадочные грезы поколений. Которые являются моей кровью. 29 октября, 1916. Лейтенант Беовульф действительно нездоров. Признаюсь, я чувствую себя немного виноватым. Возможно мое присутствие пробило его мысленную защиту. У него высокая температура, и он не встает с постели. Я взял его чайную кружку. Я не смею давать ему сырую воду. - Elen sila lumenn omentilmo, - сказал он наконец. -Где ты это услышал? -Я слышал, как вы говорили это. Мне кажется, это звучит красиво. -Это означает, что звезда осветила час нашей встречи. Это приветствие. - Что - то типа нашего "привет"? Я улыбнулся. - И что за народ заботиться о звездах при встрече? - спросил он. - Мой народ. - Я не получу ответа, если спрошу, кем является ваш народ? - Нет. - Тогда я не буду спрашивать. Он помедлил. "Вы научите меня своему языку?" - Квенья, он называется Квенья, - пояснил я. - Научите? - Ну, хорошо. Свист снарядов, рев оружия, дождь стекает в окопы, грязная вода под ногами. А я учу его своему языку. 30 октября, 1916. Не то, чтобы это помогло. Лейтенанту Беовульфу стало хуже. Он с трудом ведет связную речь. Говорят, что не повезет тому, кто слишком сблизится с эльфом. Я отбросил сентиментальность и позвонил в Эвакуационный Пункт. Как всегда, они не желают принимать того, кто не находится при смерти. Вокальный талант Макалаурэ не помогает убедить тех, кто подчиняется приказам. Мне велели понаблюдать за ним, и перезвонить, если состояние не улучшиться в течение двадцати четырех часов. 31 октября, 1916. - Квенди, - сказал он. Мне удалось переубедить персонал Эвакуационного Пункта. Я не стал ждать двадцать четыре часа. Он сильно болен, его лихорадит. К нам выслали санитаров, но они еще не приехали. - Квенди, почему ты никогда не рассказывал свои истории? - Тсс,тсс,- я взял его за руку, - Я не могу дитя, я не могу. Это сведет тебя с ума. Он слабо засмеялся. Я не буду говорить о причине этого смеха. Впрочем, если он все еще не сошел с ума, как ему смогут навредить несколько сказок? Беовульф закрыл глаза. Я думаю, что безумие лучше, чем смерть. Так или иначе, это мой выбор. Так какое право я имею не давать выбора этому ребенку? Возможно, он даже не запомнит. Он почти всегда был болен, я помнил его умирающим в лихорадке. Когда он вернется в Англию, и будет в безопасности, я останусь еще одним воспоминанием, колеблющимся на самых краях веры и это будет вознаграждением, за мое присутствие здесь. Но в глубине души я знаю, что он будет жить и запомнит мою историю.