Come inside, or you'll catch a cold

«Одиночество придает жизни красоту. Оно придает особый блеск закатам и улучшает запах ночного воздуха.»

Кто бы это ни сказал, по мнению Ким Тэхена, он заслуживает хорошенького удара в лицо. Давайте проясним одну вещь: одиночество не придает жизни красоту. Оно не придает особого блеска закатам и уж точно не делает ночной воздух лучше пахнущим. По опыту Ким Тэхена с одиночеством, оно делает ночной воздух холодным и резким, а закаты уродливыми и пустыми. Никто не говорил Тэхену, что одиночество будет ощущаться так, будто его сердце и легкие покрыты толстым слоем льда. Никто не говорил Тэхену, что одиночество съест его изнутри и заставит пожалеть о многих жизненных решениях. Никто не говорил Тэхену, что одиночество будет ощущаться так, будто он тонет на глазах у всех, но он единственный, кто видит воду. Одиночество — это ножи в твоей спине, глубоко вонзенные в твою мягкую и нежную плоть, медленно разрывающие и раздирающие ее, позже оставляющие тебя всасывать ржавые инфекции в твою кровь. Быть в одиночестве — это просыпаться в половине первого ночи и быть странно разочарованным тем, что мудак из клуба ускользнул, пока ты спал, приняв душ, очистив себя от спермы и оставив простую записку «Это было весело. Позвони мне» с плохо написанным номером телефона внизу. Быть одному, по мнению Ким Тэхена, — это просыпаться каждое гребаное утро ровно в четыре часа с глыбой грусти и сожаления на груди. Уже темно. Он неподвижно лежит в постели, прижав к себе подушку, глядя на улицу и прислушиваясь к тихому стуку дождя по окну. Дождь. Тэхен завидует ему, странно, правда? Завидует, что, хотя он один — один уже много лет — дождь любят и облака, и Земля. Дождь целует землю и любит цветы, а в конце солнечного дня возвращается в слоисто-дождевые облака и спит там. Дождь получает все, а Тэхен? Ему достаются только одинокие ночи, слезы и горечь. Он знает, что должен заснуть, потому что в восемь утра ему предстоит преподавать у дошкольников, знает, что утром будет ненавидеть себя за то, что так поздно лег спать. Он прекрасно понимает, что должен идти на работу, но не может заставить себя заснуть. Четыре часа утра — безусловно, худшее время для бодрствования. Когда мозг лишен сна, Тэхен больше не может подавлять мысли, которые так старается держать запертыми в коробке на задворках своего сознания. Воспоминания. Луна пробивается сквозь облака, мягкий серебристый свет льется на землю вместе с дождем и нежно целует ее. Он просачивается сквозь темные занавески и ползет по полу, освещая пылинки в воздухе и тот факт, что Тэхен совершенно один. В полном одиночестве. Здесь холодно. Он лежит под двумя одеялами, уютно устроившись рядом со своей кошкой, но ему все равно холодно. Холод где-то внутри, в том месте, которого он не может коснуться, где-то глубоко в груди. Холодное, как снежная буря, как бушующая метель, опускающаяся на город его сердца, и он ненавидит его. Тэхен чертовски ненавидит одиночество за то, что оно заставляет его чувствовать. Злость. На мир, на самого себя, потому что за последние семь лет никто не был рядом с ним так, как он хотел. Он на несколько часов теряется в чужом тепле, достигая такого кайфа, который никогда не может быть по-настоящему удовлетворительным, а потом просыпается в одиночестве. И все по новой. Знаете, есть миф, что полная Луна может свести человека с ума. Что богиня Луны каждую ночь катается на своей серебряной колеснице по темному небу и в полнолуние люди начинают сходить с ума. Прямо сейчас, глядя на этот шар мистического чуда в небе, Тэхен обдумывает мысль, что, возможно, Чонгук — это Луна, и именно поэтому он теряет рассудок в четыре часа утра. Именно в такие моменты, когда ему холодно и одиноко, когда он не спит посреди ночи, Тэхен начинает скучать по нему. Скучать по единственному человеку, который давал ему тепло, в котором он так нуждался. Скучать по единственному человеку, который обеспечивал ему безопасность и комфорт. Если Тэхен лежит достаточно долго, то иногда он все еще чувствует чужие кончики пальцев на своей шее, нежно поглаживающие его кожу, пока не засыпает. Иногда он все еще слышит тихий шепот «я люблю тебя», чувствует нежный поцелуй на своем лбу, ощущает запах ванили, такой густой, что он может почувствовать его вкус на языке. Но именно в такие ночи, как эта, он не чувствует его, не слышит, не чувствует запаха. А еще в такие ночи он ловит себя на том, что тихо плачет, крепко обнимая кошку, находя утешение в звуках собственных рыданий и тепле собственных слез. Вы можете подумать, что плакать каждую ночь в течение семи лет — невозможно, и логически говоря, возможно, это так. Но слезы проливаются только в особенно тяжелые ночи, например, в годовщину смерти матери или на Рождество. Сегодня ночью, которая совсем не особенная, он не плачет — вместо этого он просто лежит и сосредотачивается на медленных вдохе и выдохе, происходящих в его легких. Хорошо, попытка вдоха и выдоха. Трудно дышать, когда легкие поглощает застывающий лед в груди, замораживая мышцы и замедляя газообмен между капиллярами и альвеолами. Честно говоря, он и сам не знает, чего еще ожидал. Вот что такое одиночество. Семь лет. Прошло семь долгих лет с тех пор, как он физически спал рядом с другим телом больше двух часов. Семь долгих лет с тех пор, как он обнимал кого-то после того, как потерялся в ощущении их горячей, обнаженной кожи. Семь долгих лет прошло с тех пор, как он слышал это мальчишеское хихиканье, держал эту мозолистую руку, слушал этот тихий шепот, целовал эту кроличью улыбку. Воспоминания. Он очень старается, правда старается. В течение семи лет он изо всех сил старался забыть о Чонгуке, пытался забыть и жить дальше. Он бросил дизайн одежды и перешел к «развитию детей дошкольного возраста» с уклоном в искусство, перекрасил свои волосы с огненно-рыжего в нежный лавандовый и обратно в блондинистые (давайте будем честны, он знает, что «Baby Doll Blonde» был его лучшим цветом), и он даже переехал в другую часть Сеула после выпуска из университета. Тэхен старался, и когда он услышал, что Чонгук переезжает в Штаты, то даже не пошел в аэропорт с Юнги, Чимином и Хосоком, чтобы попрощаться, потому что знал, что будет умолять Чонгука остаться; что будет плакать; что часть его обратится в пепел и умрет, когда Чонгук сядет в самолет. Так что он избавил себя от горя. Он позволил Чонгуку уйти, не сказав ни слова, и с тех пор ненавидит себя. Но когда его мать внезапно скончалась от сердечного приступа, то воспоминания о Чонгуке нахлынули на него, и он проплакал целый месяц. Воспоминания. Он не может остановить их, когда лежит в постели в четыре часа утра и скучает по Чонгуку. Так что, может быть, он застрял на воспоминаниях о Чонгуке, может быть, он застрял на том, какими они были раньше, что у них было. Оставьте его в покое, воспоминания — это все, что у него осталось. Если он их отпустит, у него, по сути, ничего не останется, чтобы вспомнить свою школьную любовь. К черту школьную любовь. Если он их отпустит, ему нечего будет вспомнить о любви всей своей жизни. Утро наступает быстрее, чем Тэхен может себе представить, поэтому, когда его будильник звонит в 7 часов утра, он ударяет по нему кулаком и громко стонет. К черту его мысли в четыре утра и к черту Луну за то, что она поймала его в ловушку горечи и депрессии. Если бы он мог написать письмо на Луну, то там было бы просто написано «пошла ты». Он капризный и усталый, но ему нужно вставать, потому что работа не ждет. Сорок пять минут спустя он скользит на переднее сиденье своей «Toyota»: его галстук с рисунком утки слишком туго завязан на шее, черная рубашка аккуратно застегнута, светлые волосы причесаны ровно настолько, чтобы выглядеть более-менее прилично, а не так, как будто он провел всю ночь, желая плакать (или умереть). Дорога была долгой и скучной, даже несмотря на музыку, льющуюся из радио. Он барабанит пальцами по рулю и напевает себе под нос «Wine», теряясь в толпе, когда заезжает на свое парковочное место. Пиздец. Утро понедельника, а он уже чувствует, как в желудке поселяется горечь. Понедельник всегда был для него худшим днем недели, потому что его всегда втягивают куда-то против его воли. На прошлой неделе ему всучили замену в шестом классе (он никогда больше не будет заниматься этим дерьмом; эти дети — животные), на позапрошлой неделе он собирался на тот чертовски скучный ужин с Чимином в его агентстве. На этой неделе он чувствует этот противный запах подвоха в воздухе, когда идет по коридорам в свой класс. — Эй, Тэхен! Что ж, молчание было хорошим, пока длилось. Он вздыхает и изо всех сил старается не обращать внимания на того, кто зовет его с конца коридора. Слишком рано для веселых и ярких людей, слишком рано для улыбок и смеха. У него была ужасная ночь, и все, чего он хочет, это кофе с фундуком и уединение. Его дети не появятся еще часа полтора, так что он рад, что у него есть время выпить кофе и закончить свой учебный план на неделю. Сегодняшний день будет полным отстоем, Тэхен чувствует это всем своим нутром. Ему действительно нужен этот чертов кофе, но он чувствует себя слишком ленивым, чтобы встать и взять его. Сев по-турецки на свое пушистое желтое офисное кресло, Тэхен опирается на руки и оглядывает класс. Он действительно должен отсортировать множество рисунков, которые дети сделали ему для «недели благодарности учителей», потому что тот факт, что они не в алфавитном порядке, не дает ему покоя. (Он помнит тот день, как будто это было вчера. Он чуть не заплакал, когда все 18 его детей подарили ему рисунки и сказали, что любят его). И ему придется сказать уборщику, что одну из лампочек в комнате отдыха нужно заменить. — Эй, Тэ? С тобой все в порядке? Он переводит взгляд со стола на дверь и немного оживляется. Понедельник — отстой, но Хираи Момо была единственным светом в школе (кроме его утят), которая помогала ему пережить этот день. Она просунула голову в дверь, смотря на него широко раскрытыми глазами, на лице играла легкая улыбка. Она преподает в первом классе двумя коридорами ниже, но каким-то образом умудряется всегда находить дорогу в его класс, чтобы поиграть с его детьми. Они любят ее, в конце концов, потому что она мило хихикает и приятно щекочет. — Доброе утро, Момо, — улыбается блондин с кресла. — Просто у меня была тяжелая ночь, и мне нужно выпить кофе, вот и все. — Ну, тебе повезло, — с понимающей улыбкой она толчком открывает дверь и показывает две кофейные чашки в своих руках. — Кофе с фундуком с четырьмя кусочками сахара и капелькой миндального молока. — Я влюблен, — шутит он и оживляется от запаха лесного ореха. У него изо рта течет слюна, и он хватается за кофейную чашку, когда Момо подходит к нему. Первый глоток близок к оргазму, посылая дрожь через его позвоночник, когда жизнь возвращается к нему. Он знает, что надо бы перестать не спать до четырех утра, но когда мысли начинают закрадываться в голову, то он не может не позволить своему разуму думать о том, кто уехал. Это всегда заканчивается тем, что ему нужен кофе по утрам, чтобы почувствовать себя хоть немного человеком. Тэхен встряхивает головой, чтобы избавиться от этих мыслей, и тихо стонет от удовольствия при каждом глотке обжигающе горячей жидкости. Она очень сильно обжигает его язык, но он может справиться с этим, потому что это так чертовски хорошо. Он знал, что Момо умеет варить кофе, но смесь жизненной силы, сахара и молока просто превосходна. Хираи хихикает со своего места в желтом кресле-мешке в углу рядом с его столом (также известном как «The Timeout Bean») и потягивает свой собственный американо. Ее темные волосы собраны сзади в высокий хвост (замена ее обычных распущенных волос), и сегодня она одета в зеленое. Что-то изменилось. — В чем подвох? — Тэхен искоса смотрит на нее, держа чашку кофе двумя руками и меняя свое положение в пушистом кресле. Он видит этот хитрый блеск в ее глазах за милю, знает, что всякий раз, когда Момо предлагает кофе, она подмазывается к нему, чтобы он что-то сделал. Философия понедельников. Это всегда начинается по понедельникам. В понедельниках есть что-то такое, что Вселенная считает «днем, когда его засасывает в дерьмо». — О, ничего особенного, — хихикает она и снова отпивает кофе. — Просто я записала тебя как сопровождающего, вот и все. Тэхен фыркает и чуть не расплескивает кофе на себя. Он смотрит на нее, сузив глаза и сжав губы. И он это знал. Он понял, что что-то не так, как только Момо просунула свое милое личико в его класс. За общение с Момо всегда нужно расплачиваться. — Сопровождающий что и где, ты, маленькое адское отродье в маскировке? — Тэхен говорит, не глядя прямо на нее. Он знает, что это будет полной хуйней, что бы это ни было, но он хочет услышать, несмотря ни на что. — Экскурсия в «Toddler Land» для первоклассников, — беспечно заявляет она и снова отпивает кофе. Она бросает взгляд на его лицо, чтобы оценить реакцию, и прежде чем успевает остановить себя, ее кофе капает на кардиган. Глаза Тэхена широко раскрываются, он смотрит на нее, а его челюсть отвисает, позволяя кофе капать на стол. «Toddler Land». Самый классный магазин видеоигр для детей в Сеуле. Компания с шестизначным окладом, которая потворствует только аудитории в возрасте от трех до шести лет. Что, черт возьми, они собираются делать в компании с таким окладом? — Так, какого черта мы едем в самую известную компанию по производству видеоигр в Сеуле? — спрашивает Тэхен, хватая салфетку с края стола, чтобы вытереть пролитую жидкость. Хорошо, что он убрал свой стол раньше, потому что последнее, что ему нужно, — это раздавать оценки родителям, покрытые ореховым кофе. — Они скоро проведут презентацию новой видеоигры, которая разрабатывается, но они хотят, чтобы мы сначала приехали к ним, — заявляет Момо. Тэхен молча смотрит на нее, обдумывая эту идею. — Автобус отправляется в полдень, так что будь готов. У меня уже есть кое-кто, чтобы заменить тебя сегодня. Вот так он и оказался перед компанией на другом берегу реки Хан, с вспотевшей шеей на затылке и тремя первоклассниками, вцепившимися в него так, словно от этого зависела их жизнь. Честно говоря, он не большой поклонник первоклассников. Они больше, чем его драгоценные воспитанники, и гораздо громче. Он уверен, что видел, как один из них повесил козявку на волосы другой девушки, и они много кричали в автобусе. Тэхен удивлен, что у них еще остались функционирующие голосовые связки. Его утята гораздо воспитаннее, спокойнее, и они такие милые. Они делятся друг с другом печеньем в форме рыбок и всегда так мило посмеиваются, когда Тэхен дразнит их или рассказывает милую шутку. — Добро пожаловать, малыши, в «Toddler Land»! — яркая женщина с милой улыбкой и медовыми светлыми волосами приветствует детей в вестибюле. Она одета в синее платье с рисунком совы, неоновые колготки и черные ботинки, и на секунду Тэхен внутренне сомневается в ее здравомыслии. — Меня зовут Хеен, и сегодня я буду вашим руководителем. У нас с вами запланировано несколько веселых часов, ребята! Учителя, если у вас есть какие-то вопросы, не стесняйтесь останавливать меня и спрашивать. Все готовы? Раздается хор (больше похожий на множество пронзительных, кровоточащих криков). — Да! — Хорошо, этот поезд уходит со станции, так что следуйте за мной, — она улыбается и оборачивается, дважды взмахнув кулаком в воздухе и издавая звук детского поезда. Да, Тэхен определенно сомневается в ее здравомыслии. Даже будучи воспитателем, он никогда не видел столько энергии, заключенной в одной маленькой женщине. Все, что находится за пределами вестибюля, оказывается абсолютным противоречием с внешней стороной здания. Снаружи все из темного стекла и высоких балок, очень похоже на простое и скучное корпоративное офисное здание. Но дальше вестибюль превращается в какой-то совершенно детский рай для всех, кто старше 3-х лет, и это будоражит первоклассников. Тут есть комнаты, уставленные чучелами животных, комнаты с маркерными досками на стенах, чтобы дети могли рисовать на них, комната, которая на самом деле не комната, а площадка для игры в мяч (это любимая комната Тэхена, не судите его). Цветовая гамма варьируется от голубого до пурпурного, розового и желтого, а с потолка одной из комнат даже свисают облака. Тэхен знал, что это место должно быть благоприятным для детей, но этого он не ожидал. Это буквально детская площадка. Они проходят через первые два этажа, и когда они достигают третьего, то Тэхен замечает что-то. Он пробегается глазами по желтой ленте предупреждения, читает надписи «свежая краска», приклеенные к нескольким входам в комнаты, и замечает некоторые незаконченные рисунки на стенах, в том числе дерево, которое не закончено, кувшинки, которые не приклеены к стенам, и облака, которые не свисают с потолка. — Это новые комнаты? У вас здесь постоянно много детей? — рассеянно выпаливает Тэхен, заглядывая в комнату с толстыми подушечками на стенах и каким-то упругим материалом на полу. Он немного боится этой комнаты; есть ли вообще пол под ней? Как это работает? — Это изменения, внесенные нашим новым генеральным директором. На самом деле этим комнатам всего месяц или два. Первые два этажа теперь открыты для публики, поэтому мы ожидаем, что вокруг будет больше детей, — отвечает Хеен. — Мы можем разделиться, если дети захотят. Им может не понравиться подниматься на верхние этажи. Они довольно скучные. Дети издают звуки отвращения и безразличия, высовывают языки, стонут и морщатся от громких слов, слетающих с губ радостной женщины. И она употребила слово «скучно»? Они могут быть первоклассниками, но они чертовски хорошо знают, что означает это слово, и они не хотят соглашаться на это дерьмо. — Я отведу их в несколько игровых комнат, — быстро вызвалась Момо, вызвав громкие аплодисменты детей, и зашаркала с ними, прежде чем кто-то успел что-то сказать, чтобы остановить ее. Конечно она сделает что-то подобное. Тэхен прекрасно понимал с того момента, как она сказала ему о сопровождении, что она найдет какой-нибудь способ выбраться из этой скучной части тура и оставить его наедине с учителями, которые ему действительно не нравились. Он не будет грубым, нет, и он точно не собирается писать ей и называть ее засранкой за то, что она оставила его одного. Они добираются до четвертого этажа — Дизайн Персонажей и Разработка — и некоторое время бродят вокруг, слушая, как Хеен рассказывает о новой видеоигре. Хотя Тэхен не полностью игнорирует то, что она говорит, он также не очень-то и слушает ее. Видеоигры были его коньком еще в школе, и если бы он получил шанс приехать сюда тогда, то он был бы весь во внимании и возбуждении. Однако, как только он выпустился, он оставил свой джойстик и продал свою установку. Так что да, может быть, его мозг занят потребностью выпить и желанием забыть о своих жизненных проблемах, засудите его, что угодно. Пятый этаж (он не помнит названия, но точно знает, что он имеет какое-то отношение к программированию и программному обеспечению) так же неинтересен, потому что сотрудники буквально сидят за компьютерами и делают какую-то хуету, которую он никогда не мог понять. Это возвращает его к тому времени в университете, когда он попросил Чонгука помочь ему с его программным обеспечением для проектирования, потому что он был в трех секундах от того, чтобы ударить молотком по экрану своего компьютера. А потом они спорили, кричали и орали друг на друга, говорили вещи, которые не должны были говорить. А потом он заплакал, Чонгук встал на колени, тоже заплакал, умолял дать ему второй шанс. И... Не время и не место, Ким Тэхен. Он вздыхает и проглатывает горький привкус во рту, прежде чем догоняет группу. Будучи настолько потерянным в муках и аду, в том, что он называет своим разумом, Тэхен не осознавал, что значительно отстал от остальных учителей, которые на самом деле обращали внимание на Хеен. Они идут на шестой этаж, чтобы задать вопросы новому генеральному директору компании, но, честно говоря, Тэхен хочет пойти домой, забраться под одеяло и спрятаться от всех своих жизненных проблем со своей кошкой. Она была его источником комфорта с тех пор, как Чимин начал работать моделью, а Хосок открыл свою танцевальную студию. Не поймите его неправильно, все трое до сих пор время от времени держатся вместе (обычно они пьют ликер или вино и смотрят фильмы, или ходят в клубы, может быть, вместо этого ужинают), но из всей группы его кошка — единственная, кто не может открыто судить его. Она просто прижимается к его коленям, когда замечает, что ему грустно, или прыгает ему на грудь и облизывает его подбородок своим наждачным языком. Некоторое время после того, как он взял ее в прошлом году, он клялся, что ее растили собаки. Они сидят за столом странной формы в довольно большом конференц-зале, когда в его переднем кармане жужжит телефон. JimJams Как проходит поездка? прочитано 14:11 TaeBae Это самое скучное дерьмо, которое я когда-либо делал в своей жизни Я чертовски ненавижу понедельники Напомни мне врезать Момо за то, что втянула меня в это прочитано 14:16 JimJams Принято Чем вы сейчас занимаетесь, ребята? прочитано 14:18 TaeBae Ждем генерального директора Он опаздывает Я хочу пойти домой и уже лечь спать Я уже говорил, что чертовски ненавижу понедельники? Уф Экскурсовод сказала, что он сейчас придет прочитано 14:22 JimJams Напиши мне, когда будешь дома Я подъеду и принесу выпивку Работа - это полное дерьмо, но тебе она нужна так же сильно, как и мне прочитано 14:24 Тэхен вздыхает и засовывает телефон обратно в карман. Он рассеянно барабанит пальцами по столу, не обращая внимания на то, что другой учитель через стол попросил его остановиться. Он снова в своем собственном мире, затерянный в море мыслей. Вспоминая то время, когда ему было двенадцать, возможно, он должен был пожертвовать все свои мягкие игрушки, как сказала ему мать. Может быть, ему следовало помочь той старухе перейти улицу, когда он заметил, что у нее возникли проблемы. Может быть, если бы он выполнял все то, что делают «образцовые граждане», его жизнь не была бы такой отстойной. Именно во время размышлений в четыре часа утра или после слишком большого количества бокалов вина он начинает искренне верить, что Вселенная против него. Дверь в конференц-зал распахивается. Может, он и прав. — Всем доброе утро, — начинает слишком знакомый голос. Тэхен замирает. — Надеюсь, ваша поездка сюда была не такой уж плохой. Меня зовут Чон Чонгук, и я... Тишина. Тэхен когда-нибудь упоминал, что он чертовски ненавидит понедельники? Температура в комнате поднялась на целых тридцать градусов, и Тэхен вспотел под воротником рубашки. Во рту у него пересохло до уровня песка, и он пытается сглотнуть, но безуспешно. Его слюнные железы перестали нормально функционировать, а горло сомкнулось. Затвердевший лед в его груди, тот, что заморозил его мышцы и остановил дыхание, скользит по венам и упирается в кончики пальцев ног, когда они смотрят друг на друга. Взгляд тяжелый, почти сокрушительный, и Тэхен чувствует, что вот-вот сломается. Он хочет заползти под стол и спрятаться навсегда, погрузиться в темноту, чтобы его никогда не беспокоили, забраться под одеяло дома и никогда больше не выбираться. Он хорошо выглядит, отмечает Тэхен. Он выглядит очень хорошо. Тэхен заметил его наряд, когда он только вошел. Это не очень похоже на генерального директора, и это не тот Чонгук, которого он помнит семь лет назад, но тем не менее это Чонгук. Он одет в желтую бейсбольную футболку с рукавами до локтя (и это печально известное слово «Stussy» начеркано на груди; ах, совсем как в старшей школе). Футболка заправлена за пояс потертых джинсов с дырками на коленях. Может быть, Тэхен замечает, что его бедра стали намного более накаченными, чем в университете, а может быть, он также заметил, что Чонгук стал выше, но заткнись и оставь его в покое. Они вдвоем так и замирают, мертвые слова повисли на кончике языка Чонгука, а полный шок затуманил его широко раскрытые оленьи глаза. Эти глаза, которые раньше смотрели на него так, словно он был единственным парнем на планете, полные любви и благоговения, теперь смотрят на него так, словно он призрак, воскресший из могилы. Лицо Чонгука заметно побледнело, и Тэхен видит, как пот (несомненно, холодный) выступает у него на лбу. Он нервничает и, вероятно, забыл все, что собирался сказать, потому что явная паника ясно написана на чужом лице. Семь долгих лет. Две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней. Шестьдесят одна тысяча триста двадцать часов. Семь лет отчаяния и одиночества, которые Тэхен поклялся закончить с пустотой в груди. Тэхен забыл Чонгука. Он забыл эти чертовски очаровательные оленьи глаза, эту милую родинку под розовой нижней губой, эти слегка заросшие шоколадно-каштановые локоны, эти широкие плечи, широкую грудь и слегка узкую талию. Он определенно забыл его мальчишеский смех и морщинки в глазах. Забыл милое тихое фырканье Чонгука, когда он находил что-то очень смешным, и то, как он обычно тихо ворчал, когда Тэхен крал его рубашку. Тэхен еще не забыл Чонгука. Воздух густой, как грязь Миссисипского болота, и тихий. Слишком тихий, чтобы Тэхен мог думать. Чонгук уставился на него, как будто увидел чертово привидение, и все в помещении молчат, как будто тоже смотрят на него, ожидая, что он совершит какой-то волшебный акт исчезновения. Если бы только Гудини научил его этому, Тэхен растворился бы в воздухе. Он чувствует себя маленьким, маленьким и слабым под пристальным взглядом Чонгука и других учителей. Глаза осуждающе смотрят на него, и внезапно он чувствует себя так, как будто вернулся в старшую школу в самый первый день, представляя себя классу. Кашель (очень неловкий, добавит Тэхен) разрывает напряжение в воздухе, как нож, разрезающий последнюю нить веревки, которая так старается держаться вместе. Кажется, в голове Тэхена звучит сигнал тревоги, и он откашливается, прежде чем медленно отводит взгляд. Старший моргает, возвращаясь на землю из своего путешествия по небу, на которое он отважился, и отрывает глаза от лица Тэхена. Часть младшего грустит, но он знает, что Чонгук не может просто прервать сеанс вопросов и ответов, чтобы попытаться вновь разжечь пламя. — Меня зовут Чон Чонгук, и я новый генеральный директор «Toddler Land», — продолжает он, переводя взгляд с привлекающих папок, которые он раздает, на лицо Тэхена. В офисе слишком густой воздух, и Тэхен неохотно дергает свой галстук с рисунком утки, чтобы ослабить его на шее. Он, блять, давится собственной слюной и тем самым воздухом, который поклялся сохранить ему жизнь. Он не может дышать под тяжестью мимолетного взгляда Чонгука. Встреча продолжается некоторое время, учителя задают произвольные вопросы о сроках и уровне сложности игры, но Тэхен не обращает на это внимания. Его совершенно не волновал уровень сложности видеоигры, нет. Он больше сосредоточен на красоте, стоящей перед его глазами. Мистическая иллюзия, честное слово. Блондин сомневается, что все это реально, потому что Чонгук переехал в Штаты, Чонгук забыл о Сеуле и жизни, которую он привык жить. Тэхен уверен, что на самом деле он сидит за своим столом, спит, потому что не получил никакого кофе, и пускает слюни на оценки в журнале. Не может быть, чтобы он сидел здесь, пока Чон гребаный Чонгук делал презентацию в качестве поднявшегося генерального директора «Toddler Land». Этого не может быть. Остальная часть встречи пролетает быстрее, чем ожидалось, без единого слова от Тэхена. Другие учителя бросали настороженные взгляды между ними, без сомнений любопытствуя, что это было в начале, но ни один из них не обращал на это внимания. Они слишком сосредоточены на том, чтобы избегать взглядов друг друга, прячась от чужих глаз, как прячутся от коллекторов счетов, стараясь не напрягаться, пока Чонгук проходит мимо него своей успокаивающей походкой вокруг стола, стараясь дышать. Он снова дергает себя за галстук — эти проклятые утки наверняка пытаются задушить его — и расстегивает манжеты, чтобы закатать рукава. В конференц-зале чертовски жарко, и Тэхен уверен, что нервный пот уже давно выступил у него над бровями и собирается на затылке. Пять минут. Десять минут. Проходит двадцать минут, а Тэхен все еще не может перестать ерзать на стуле. Он хочет написать Момо или Чимину, Юнги, кому-нибудь, чтобы попросить о помощи, но он знает, что это было бы грубо. Кроме того, как они вообще смогут ему помочь? Последнее, чего он хочет, это неуважительно относиться к Чонгуку посреди презентации (неважно, насколько это чертовски скучно, господи), поэтому он сидит неподвижно и пытается быть внимательным. На экране отображен линейный график, в котором слишком мало данных, чтобы хорошо его увидеть, разноцветная круговая диаграмма и гистограмма, но давайте будем честными, Тэхен никогда не был хорош в математике, поэтому ему все равно на эти графики и диаграммы. Он хочет убраться к чертовой матери из конференц-зала, пока не начал обливаться потом. Когда сеанс, наконец, заканчивается тридцать мучительных минут спустя, Тэхен почти выбегает из комнаты и возвращается вниз, даже не сказав «спасибо» или «до свидания». Назовите это грубостью, если хотите, но он в беде и ему нужно подышать свежим воздухом, иначе он задохнется. Он задохнется, упадет и, черт возьми, умрет. Эта поездка в компанию превратилась в эмоционально травмирующий опыт слишком быстро для Тэхена, чтобы осмыслить это. У него пиздецки кружится голова. Он спускается на первый этаж, почти в панике ища Момо, потому что, черт возьми, ему нужно выбраться оттуда, и он должен сделать это как можно быстрее. Когда он находит ее, она сидит в углу бассейна из мячиков, внимательно разглядывая детей, заткнув уши наушниками. Он не знает, что она слушает, но ее голова слегка покачивается взад и вперед в возможном ритме (Тэхен не знает, действительно ли она покачивает головой, и ему все равно, честно говоря. Он находится в середине возможной панической атаки). Когда она видит его, стоящего в дверях, с широко раскрытыми глазами и нервным потом, блестящим на лбу, она не поднимает брови в вопросе, даже не двигается со своего места. Такого взгляда она никогда не видела за те пять лет, что знает Тэхена, но каким-то образом она знает причину этого. В животе у нее завязывается тугой узел. Этот взгляд говорит о чистом ужасе, неприкрытом ужасе, и за ним нет никакой тайны. Боже, ему есть что рассказать ей.

***

Следующий раз, когда Тэхен видит того, кто уехал, происходит при гораздо менее стрессовых обстоятельствах, но ужас снова приходит в полную силу. Там нет презентации, нет паники, вызванной холодным потом, нет людей, наблюдающих за каждым движением Чонгука. Ну, люди есть, но никто не обращает на них особого внимания (кроме Чимина и Юнги, которые наблюдают издалека после того, как они так случайно пригласили их обоих на праздничный вечер). Тихая музыка, доносящаяся из рояля, казалось бы, заглушала внутренние жалобы Тэхена на желание вернуться домой и размывала его мысли о побеге по доске его разума. Он стоит у столика с шампанским, держа бокал в руке и оглядывая толпу. Он уже видел таких людей раньше. Модели от «CeCi» в усыпанных бриллиантами платьях, некоторые модели, предназначенные для одиночек в костюмах за тысячу долларов, несколько низкооплачиваемых актеров и актрис, которые снимаются в рекламных роликах со слишком большим количеством макияжа и уверенности в себе. Честно говоря, Тэхен меньше всего заботился об этой дурацкой вечеринке. Улыбки слишком фальшивые, смех слишком натянутый, а разговоры слишком неловкие. Он пришел только потому, что Чимин пригласил его и пообещал «там будет много отличной еды, немного шампанского и чертова тонна горячих парней!» (дословно). Тэхен вздыхает и засовывает свободную руку в карман, чтобы выудить свой телефон, ища любой вид развлечения, но понимает, что его там нет. Отлично, он оставил его в машине. И что, блять, ему теперь делать? Он потерял Чимина где-то в толпе, он потерял Юнги после того, как прошел мимо охраны, и теперь он допивает свой третий бокал дешевого и слабого шампанского (серьезно, может ли жидкость быть менее газированной и более свежей?). Просто чертовски здорово. — Вечеринка просто бомба, да? Голос раздается позади него, и сердце Тэхена подпрыгивает к горлу. Он практически вдыхает шампанское, кашляя и слабо отплевываясь, в то время как жидкость в его бокале немного плещется. Младший кладет одну из своих украшенных кольцами рук на грудь, чтобы замедлить сердцебиение и напомнить себе, что он не задохнулся и не умер, прежде чем поворачивается. Он не удивляется, когда видит, что за человек стоит позади него, но опять же, он в шоке. — Ч-Чонгук? — Единственный и неповторимый, — он слабо улыбается, и сердце Тэхена сжимается в груди. Слезы почти наворачиваются на его глаза, потому что, боже, это было так давно. Он так чертовски давно не видел эту великолепную кроличью улыбку. Так давно его собственные глаза не видели очаровательных морщинок возле глаз Чонгука, когда тот улыбается. Это было так давно, когда он дышал тем же воздухом, что и Чонгук. — Как ты поживаешь? Давненько не виделись, — Тэхен выдает нервный смешок и ставит бокал шампанского, который держит в руке (он не хочет пролить его на себя, серьезно). Давненько — это еще мягко сказано, когда между ними промежуток почти в десять лет. — Когда ты вернулся в Сеул? — Практически две недели назад. Просто я был похоронен под горами бумажной работы и пытался привести свою жизнь в порядок. Не думаю, что помню, когда в последний раз видел солнце, — его смех мягок, когда он берет бокал шампанского со стола и делает глоток. Тэхен потерян, абсолютно потерян в том, что Чонгук практически светится. Вот он, во всем своем великолепии с золотистой кожей, просто стоит там и излучает такое сильное сияние, что оно почти сбивает Тэхена с ног. Вот он, спустя семь долгих лет выглядит так же хорошо, как и в старшей школе, в университете, до того, как Тэхен отпустил его. — Ну что ж, добро пожаловать обратно в Сеул. Надеюсь, в Штатах с тобой хорошо обращались, — мягко улыбается Тэхен и похлопывает его по плечу. Да, он определенно стал выше, чем был семь лет назад. Кто бы мог подумать, что парень почти двадцати семи лет все еще будет расти? Тэхену интересно, что он сделал, потому что его рост не меняется уже в течение последних четырех лет, а Чонгук? Должно быть, он уже достиг шести футов в высоту. Прикосновение обжигает, как ядовитый скорпион, пронзающий его руку, и Тэхен почти мгновенно отдергивается. — Могло быть и хуже. Не так весело, как в Сеуле, если спросишь. Много скучных вечеринок, работы и однообразных профессоров. Но хватит обо мне, что насчет тебя? Как ты? Ты хорошо выглядишь, — Чонгук легонько тычет Тэхена в бок и выталкивает из него возмущенный писк. Высокий мужчина смеется, когда Тэхен краснеет, не впечатленный собственным не по-мужски писклявым голосом, а затем потягивает шампанское. На лбу у него залегли морщины, а рот презрительно скривился. Черт, он такой милый. — Боже, какой кошмар. — Помолчи, — бормочет Тэхен. — У меня все довольно хорошо. Сейчас я преподаю детям дошкольного возраста. Рука Чонгука взлетает к сердцу, и он сжимает ткань там, когда волна тепла омывает его. — Черт возьми, это мило, — шепчет он едва слышно, широко раскрыв глаза от благоговения. Тэхен почти не замечает, как его голос срывается, когда он снова говорит, но после работы с малышами в течение четырех лет он развил острый слух, чтобы улавливать почти все. Он не пропускает ни одного удара. — Дошкольного возраста? Ты учишь... маленьких детей? Этих крошек? Брови Тэхена удивленно изогнулись. Он всегда знал, что Чонгук любит детей, хотя его жесткое поведение в школе этого не показывало. Бэд бой Чонгук, щеголявший в кожаных куртках и черных джинсах, питал слабость ко всем, кто был моложе семи лет, особенно к младенцам. Когда мать Тэхена позволила их кузенам остаться с ними на некоторое время, Чонгук был в его доме 25/8 только для того, чтобы поиграть с двумя младшими, двухлетним и четырехлетним ребенком. Тот катал их на спине, играл с ними на заднем дворе, ходил в парк. Тэхен не был уверен, встречается ли он с девятнадцатилетним парнем или с шестилетним (как бы странно это ни звучало, это правда). — Да, я учу детей не старше пяти лет, Чон, — смеется Тэхен, чувствуя, как неловкая оболочка сползает с него. Его всегда поражало, как легко они вдвоем вступали в разговор, то тут, то там пуская шутки, дразня друг друга, искренне желая услышать о жизни или дне другого. Теперь, после семи лет разлуки, они снова вернулись к этому. Почти десятилетие разлуки никак не изменило динамику их отношений. Может быть, они играют с огнем, чтобы снова понять, кто стоит рядом с ним, а может быть, и нет. — Что, твое сердце тает в груди при мысли о таком количестве маленьких детей? — А? Н-нет, не из-за детей, — бормочет он и ставит стакан. — Оно тает при мысли, что ты учишь маленьких детей. Чонгук широко улыбается, когда Тэхен краснеет до самой шеи. Он ни хрена не изменился. Ни один из них не изменился вообще. Вот Чонгук: царство ночи. Если бы Тэхен мог навесить на него ярлык, он бы назвал его Луной, силой, которая не дает ему спать по ночам и порабощает его мучительными воспоминаниями о них семь лет назад. Луна, сущность, которая тянет Тэхена к себе в море вместе с приливом и возвращается обратно, чтобы обрушиться на его разум, как цунами. У Чонгука все еще есть это бесконечное мальчишеское обаяние и крепкая мертвая хватка на сердце Тэхена. Нахуй его. Нахуй его за то, что он все еще умел хорошо флиртовать и делать глупое дерьмо, как это. Нахуй. А вот и Тэхен. Воображаемое царство дня, хотя он чувствовал себя скорее уродливым сумраком, чем прекрасным днем. Он не должен быть так взволнован тем, что говорит Чонгук, у него не должны слабеть коленки от того, как Чонгук улыбается ему, но он не может справиться с жаром, который поднимается к его лицу сам по себе. Он чувствует, что под его кожей снова расплавленная смерть, горящая остро и ярко в каждой активной нервной клетке, и он ненавидит это. Он ненавидит, что Чонгук может так легко заставить его почувствовать тепло внутри. Он, вероятно, мог бы прочитать свой список дел вслух, и Тэхен все равно чувствовал бы, что он весь горит. Вот солнце, так глубоко влюбленное в Луну, что не может думать о том, чтобы осветить мир должным образом. — Боже, замолкни, — Тэхен мягко шлепает его по груди, лицо становится темно-красным от смущения. Они стоят там вместе, разглядывая толпу моделей и низкооплачиваемых актеров, которые выпили слишком много шампанского, уютная тишина висит в воздухе вокруг них. Как будто они находятся в своем собственном пузыре, наблюдая за всеми, но на самом деле сосредоточившись только на небольших движениях своего партнера. На том, как Чонгук возится с запонками на своем пиджаке, или на том, как он слишком часто прикасается к своим отросшим волосам, или на том, как его язык высовывается, чтобы слизать остатки шампанского с нижней губы. Тэхен хочет прикоснуться к нему, прикоснуться самым невинным способом, какой только может придумать. Ему хочется взять его за руку и погладить по щеке, провести пальцем по родинке на шее и поцеловать веки. Отчаянное желание близости разъедает его, и он не знает, то ли убежать и игнорировать чувства, то ли поддаться им. Оба варианта звучат довольно ужасно. — Тэ... — Чонг... Они оба замирают, широко раскрыв глаза от удивления и игривых улыбок, растягивающих уголки их губ. Тэхен помнит подобный инцидент, может вспомнить несколько таких на самом деле. То, как они оба останавливаются и слегка посмеиваются, когда говорят одновременно, то, как они тонко побуждают другого говорить, фактически не используя слов. Они должны быть в порядке, действительно должны. — Ты первый, — мягко улыбается Тэхен и берет бокал с шампанским. Он вертит в руках бокал, побуждая золотистую жидкость слегка плескаться внутри, и наблюдает, как она нервно бегает вокруг. В последний раз, когда они делали это, Тэхен совершил самую большую ошибку в своей жизни, отпустив Чонгука ради исцеления. Это не то, что он хочет продолжить, поэтому, возможно, Чонгук скажет что-то, что он действительно хочет услышать. — Я, э-э, хотел спросить тебя об этом, когда ты был в офисе на днях, но знаешь, у тебя были дела учителя, а у меня — дела руководителя корпорации, так что время было довольно неудачное, — начинает Чонгук, и эта холодная маска внезапно соскальзывает с его лица, как мокрое мыло. Он бессвязно бормочет, даже не дойдя до сути, а у Тэхена уже кружится голова. Безусловно. Он всегда находил чрезвычайно милым и очаровательным то, как Чонгук бормочет, когда нервничает, отводит глаза, чтобы не покраснеть, как старшеклассник, потирает затылок, как будто пытается успокоить ноющий, слабый ожог под кожей. — Кстати, мне понравился твой галстук. Он тебе идет. Да, сейчас он определенно заговаривается, тянет время из-за того, что нервничает. Старший кусает внутреннюю сторону левой щеки, а Тэхен стоит с веселой, легкой улыбкой, приклеенной к лицу. Он засовывает руки в карманы брюк и прищуривается, когда улыбка становится чуть шире. — Спасибо, Чонгук. — Конечно, — отвечает он слишком быстро. — Но, эм, я хотел спросить тебя, не хочешь ли ты как-нибудь сходить куда-нибудь? Например, пообедать или что-то в этом роде? Может быть, поужинать вместе? Чтобы наверстать упущенное, понимаешь? Его взгляд насторожен, как будто он ступает по очень тонкому льду и изо всех сил старается не сломать его и не провалиться. Тэхен замирает, ошеломленный и совершенно потрясенный этим вопросом. В шестеренках его мозга торчат гаечные ключи, в ушах бьется стекло, перед глазами все белеет. Как же так, черт возьми... неужели Чонгук только что пригласил его на свидание? Он не может сказать, является ли приглашение просто случайным способом встретиться за ужином или это настоящее свидание, но в любом случае его душе все равно. Она поет и прыгает от радости. — Чон Чонгук, — удивление легко сменяется ухмылкой, которая является не чем иным, как самодовольной ухмылкой, и если это не заставляет Чонгука вздрогнуть, то что. — Ты приглашаешь меня на свидание? — Посмотрим. Ты говоришь «да»? — Чонгук приподнимает бровь и откидывает с лица свои отросшие каштановые волосы. — Д-да, — заикается Тэхен, внезапно потрясенный чем-то таким простым, как поднятая бровь и откидывание длинных волос. Этот самодовольный жест, который он сделал, чтобы сохранить свою репутацию и скрыть тот факт, что он очень нервничает, почти мгновенно исчез. Младший стоит там, его щенячьи глаза на долю дюйма шире от удивления, розовые губы чуть приоткрыты, а руки засунуты в карманы, чтобы не дергать ими. Он ничего не может с собой поделать, Чонгук выглядит чертовски хорошо. Тэхен почти не узнал его с такими отросшими волосами, но лицо все то же самое. Немного более резкий и мужественный, но он все тот же Чонгук из старшей школы. — Тогда да, я приглашаю тебя на свидание, Тэхен, — посмеивается Чонгук и делает глоток шампанского. — Эта суббота в полдень, пойдет? Мы можем пообедать в одном месте, которое я знаю. — «В одном месте»? — Тэхен смеется. — Я бы с удовольствием пообедал в одном месте, которое ты знаешь, Чон. Эта суббота в полдень — идеально. Его улыбка так и сияет, и Чонгук чуть не спотыкается о собственное сердце и чуть не умирает. Если он думал, что семнадцатилетний или восемнадцатилетний Тэхен был симпатичным, то двадцатипятилетний воспитатель дошкольников чертовски очарователен. Как раз в тот момент, когда Тэхен собирается открыть рот, чтобы заговорить снова, звук его имени, произнесенного откуда-то из толпы, заставляет его слегка подпрыгнуть. Ему кажется, что он слышит тихое воркование Чонгука при виде того, как он пугается, но младший слишком смущен, чтобы обращать на это внимание. Как так получается, что он пугается самых маленьких и наименее пугающих вещей, когда старается держать себя в руках перед Чонгуком? — Тэх... О, эй, Чон! Странно видеть тебя здесь, — Чимин улыбается слишком широко, его глаза сужаются до тонких полумесяцев. Тэхен закатывает глаза, когда Чонгук прыскает в кулак, потому что они оба знают, что Чимин не очень то хитер. Он нежно обнимает Чонгука и снова улыбается от уха до уха. — Я не знал, что ты будешь здесь. Юнги пригласил тебя? — Чимин, я знаю, что ты и твой подлый дружок все спланировали, — смеется Чонгук и завязывает волосы на затылке, обнажая лоб и брови. Тэхен думает, что его грудь сжимается, и, возможно, это действительно так, учитывая, что он случайно вдыхает свое шампанское снова, но он изо всех сил старается не показывать, что он кашляет и умирает на заднем плане. — Ч-что? — Чимин придуривается, прижимая руку к груди, как будто он действительно оскорблен обвинением, сделанным Чонгуком. Его брови почти комично взлетают вверх, и это заставляет Тэхена смеяться, потому что тот не понимает, насколько очевиден. — О каком «планировании» ты говоришь? — Вся эта история с приглашением меня и Чонгука на одно и то же мероприятие, зная, что мы найдем друг друга в толпе, Мини. Ты такой очевидный, — перебивает Тэхен, и Чонгук начинает смеяться вновь, потому что это правда. Юнги даже не пытался скрыть, что они все спланировали заранее. За все года, что он знал этого коротышку с кошачьими глазами, Чонгук мог просечь, когда Юнги что-то замышляет. Его глаза бегают, и он слишком часто чешет свой андеркат. Он откровенно избегает вопросов и слишком много пялится в свой телефон. — Я... я не понимаю, о чем ты говоришь, — Чимин возмущенно задирает нос — упрямый, как бык — и выпивает бокал шампанского. Сделав глоток и откинув с лица темные волосы, он поворачивается к Тэхену, чтобы заговорить. — В любом случае, Тэхен, я на самом деле поеду с Чанелем позже. Ты... — Я приехал на своей машине, Мини, не волнуйся. Вообще-то я ухожу через минуту. Утром у меня работа. Кто вообще устраивает вечеринку в четверг вечером? — Тэхен закатывает глаза и складывает руки на груди. Ему кажется, что он видит, как Чонгук погрустнел при слове «ухожу», но он не спешит с выводами. Он выучил свой урок, когда дело дошло до этого. Никогда не спешите, всегда двигайтесь вперед с осторожностью. — Ладно, Тэтэ, увидимся завтра вечером, хорошо? Аккуратнее за рулем, — Чимин широко улыбается и обнимает блондина, а затем похлопывает Чонгука по плечу с мягким «увидимся». Через несколько секунд он исчезает в толпе. — Эти двое настолько очевидны, что даже не смешно, — тихо хихикает Чонгук. — Но ты же смеешься? — Тэхен указывает на это, и почти мгновенно улыбка Чонгука становится шире, пока не растягивается от уха до уха. — Туше, — смеется Чонгук, слегка подталкивая Тэхена локтем. — Но, хм, мне тоже пора уходить. Мне завтра очень рано надо быть в офисе. Улыбка Чонгука застенчивая, почти извиняющаяся, когда он говорит это Тэхену. Часть Тэхена немного грустит, не желая, чтобы Чонгук уходил и все такое, но он знает, что тоже должен уйти. Утром он должен идти на работу, учить и развлекать своих утят. — Да, э-э, вообще-то я тоже должен преподавать завтра утром, так что я понимаю, — тепло улыбается Тэхен. Инстинктивно он протягивает руку к телефону Чонгука и хихикает, когда получает его. Назовите его старшеклассником, и что? Может быть, он действительно чувствует, что дает свой номер телефона своей школьной пассии. Подождите, это именно то, что происходит. Он отдает свой номер телефона своему школьному возлюбленному, Чонгуку, и надеется, что он позвонит ему позже или в ближайшее время. — Вот мой номер телефона. Позвони мне как-нибудь. — Будет сделано, — кивнул Чонгук и улыбнулся. — Увидимся в субботу днем, Тэхен. Они несколько неловко помахали друг другу и разошлись в разные стороны, причем Чонгук направился к заднему выходу, а Тэхен — к переднему. Как только младший садится на переднее сиденье своей машины и достает телефон из бардачка, он издает долгий вздох. Это вздох, который он даже не знал, что должен выпустить. Неужели он сдерживал его все время, пока разговаривал с Чонгуком? Может быть, он начал сдерживать его, когда коснулся груди Чонгука. Грудь. Это будет его смертью. В эту ночь он бодрым лежит в постели, не сводя глаз с освещенного участка на полу. Лунный свет мягок, как всегда, нежно целует его темный ковер. Свет падает на пятно, которое он еще не успел свести со своего ковра. Красное вино. Он знал, что не должен был пить эту бутылку в постели, но ночь была тяжелая, и казалось, что он мог найти утешение только на дне бутылки. А когда в одинокий субботний вечер стало слишком тяжело, он уронил открытую бутылку вина, вылив из нее все содержимое, перевернулся на другой бок и заснул. Воспоминание о той горькой, одинокой ночи — это пятно, позорный момент в его прошлом, и он ненавидит его. — Что со мной случилось? — он говорит тихо, ни к кому не обращаясь, позволяя словам повиснуть в воздухе, как облаку над городом в дождливый день. Они имеют слишком большой вес, и Тэхену это чертовски не нравится. Что же с ним случилось? Жизнь. Жизнь, блять, случилась с ним, и Вселенная никогда не была добра к нему. Вселенная всегда издевалась над ним, тыкала в него пальцем и смеялась вместе со своими друзьями, украшала порезами его кожу своим ножом и оставляла его умирать. Жизнь не была чудесной, когда отец бросил его, жизнь не была чудесной, когда он и его мать должны были все расхлебывать и выплачивать не принадлежащий им долг. Жизнь не была чудесной, когда она отнимала у него единственные источники счастья. Для таких людей, как Тэхен, несчастье приходит так же часто, как солнечный свет, и если есть одна вещь, которую Тэхен понял за эти годы, то это то, что вы не можете убежать от солнца, точно так же, как вы не можете убежать от луны. Вибрация телефона, бьющегося о тумбочку красного дерева, пугает его, и он резко вскакивает, едва не выпрыгивая из кровати. С раздраженным вздохом он моргает три раза и смотрит на номер, затем на имя, подписанное в конце текста. Блондин ожидал сообщения от него когда-нибудь, но не так скоро. Неизвестный Надеюсь, ты хорошо добрался до дома Было очень приятно снова увидеть тебя, Тэ p.s. Чонгук прочитано 01:12 Тэхен Лол, я хорошо добрался домой, и мне тоже было приятно тебя видеть, Гуки :) прочитано 01:23 Гуки Сладких снов отправлено 01:34 И впервые за долгое время он спит хорошо, без снотворного, без вина, без горькой ненависти к самому себе. Впервые за долгое время Тэхен спит в состоянии покоя, а лунный свет льется в его спальню. Луна не издевается над ним, как обычно, не шепчет воспоминания о его ошибках. Впервые за долгое время Тэхен не открывает глаза в четыре часа утра.

***

Тэхен признает без всяких сомнений: он чертовски нервничает. Действительно чертовски нервничает, потому что семь лет дистанции — это много времени. Если Тэхен может изменить свое мнение, прическу и чувство юмора за месяц, представьте, что Чонгук мог бы изменить за семь гребаных лет. Чувства меняются так же быстро, как ударяет молния, люди меняют образ мышления, как меняют одежду. Все может быть по-другому, и Тэхен даже не узнает об этом. — Расслабься, Тэтэ. Все будет хорошо. Вы всего лишь пообедаете вместе. Сейчас полдевятого субботнего утра, и вместо того, чтобы спать, как обычно, Ким Тэхен лихорадочно готовит завтрак для Хосока и Чимина. Хосок в данный момент плюхнулся на стол, мило болтая ногами, все еще одетый в свою форму оперативной группы из ночной смены, и его волосы все еще немного взъерошены. У него мешки под глазами глубже, чем голос Тэхена, но вместо того, чтобы жаловаться на усталость, он сосредоточен на том, чтобы помочь Тэхену успокоиться. Чимин, с другой стороны, практически отключился за кухонным столом после работы на ночной съемке. — А если... если я скажу что-нибудь глупое, хен? — Тэхен озабоченно переворачивает свой блин в сороковой раз и чешет затылок. — А если... мы не сможем ничего исправить или это просто случайный способ наверстать упущенное, как две одинокие гребаные мамочки, которые были соседями по комнате на первом курсе университета? — Тэхен, мы с тобой достаточно давно знаем Чонгука, чтобы понимать, что не важно, что ты скажешь, он все равно найдет это чертовски милым, — Хосок продолжает раскачивать ногами взад-вперед, затем протыкает вилкой кусочек яйца и запихивает его в рот. Он громко смеется и отшатывается, когда Тэхен грозится ударить его лопаточкой. — Я просто... — Кроме того, в вас двоих нет ничего непоправимого. Когда вы двое прекратите страдать хуйней и просто уже поженитесь? Ты и так по уши влюблен в него, пора завязывать с этой фигней. Я устал от... Тэхен запихивает в рот Хосоку еще одну вилку яиц, нахмурив брови и покраснев от смущения. Свадьба? Это такая идиотская идея, возможно, самая глупая идея, которую Хосок когда-либо произносил. Ни за что на свете Чонгук не попросит его руки, особенно после всего, через что они прошли. — Заткнись и попробуй это, — взвизгивает Тэхен и поворачивается лицом к плите, изо всех сил стараясь скрыть свое смущение. Он возмущенно фыркает и наливает на сковородку еще блинного теста. — Яйца вкусные, но... — Хосок жует и проглатывает большой кусок пищи. — Я не говорю, что мне нравится, когда ты запихиваешь их мне в рот, но я также не говорю, что мне не нравится, когда ты запихиваешь их мне в рот. Тэхен прыскает и качает головой, переворачивая блин и слегка надавливая на него. Брак. Эта идея почти абсурдна. Может быть. Возможно. Ладно, отвалите. Для Тэхена это не абсурд, но он знает, что они оба далеки от брака. Но об этом приятно думать, не так ли? Приятно думать о том, как просыпаешься рядом с Чонгуком каждое утро, готовишь завтрак в его рубашках, целуешь его перед уходом на работу. Приятно думать о покупке дома для них двоих или даже об украшении комнаты для ребенка, которого они могут усыновить вместе. Он пытается выбросить эту мысль из головы, когда принимает душ, чистит зубы и одевается. Тэхен делает музыку громче в своей машине, когда едет к назначенному месту свидания, чтобы попытаться отогнать эти мысли. Как бы он ни старался, Тэхен все еще думает об идее брака и детей, даже когда оказывается за столом под слишком большим зонтиком снаружи кафе «The Steam Bean». Он нервно ерзает на стуле, наблюдая, как медленно ползут машины в этот субботний день, и ждет Чонгука. Может быть, Вселенная не совсем против него, потому что он был благословлен теплым днем в шестьдесят два градуса по Фаренгейту в паре с большим количеством солнца и небольшим ветерком. Когда он проверяет свой телефон на наличие сообщений от Чимина, Хосока и/или Юнги, теплый ветерок треплет его светлые локоны. — Это место занято? Голова Тэхена резко поднимается со скоростью света, и на секунду на него накатывает волна ошеломления. Он смотрит на Бога, если он когда-либо видел его, и его зовут Чон Чонгук. Он стоит в темной футболке на пуговицах, которая показывает его татуированные накаченные руки во всей красе (устрашающе, добавит Тэхен), и простых черных джинсах. Каштановые пряди ниспадают ему на лоб и на глаза, но его прическа и одежда не отвлекают, как и глаза или бедра. Как бы слащаво это ни звучало, но именно эта застенчивая кроличья улыбка с ослепительно белыми зубами привлекает внимание Тэхена. — Вообще-то, да. Я жду одного парня. Он скоро должен быть здесь, вы не видели его? Он примерно вашего роста, у него очень милая улыбка, каштановые волосы, очаровательные кроличьи зубы? Улыбка Чонгука распространяется почти на все его лицо, когда он садится напротив Тэхена и кладет телефон на край стола. Ветер дует снова, и Чонгук откидывает волосы с лица, возмущенно пыхтя. — Ну, похоже, что опаздывающий мерзавец только что упустил очень милое свидание. Сегодня, должно быть, мой счастливый день. Тэхен посмеивается и кладет голову на ладонь, а ласковая улыбка пытается полностью скрыть его нервозность. Вдалеке раздается гудок, и Тэхен наблюдает, как Чонгук выключает свой телефон, когда он дважды вибрирует. — Извини, я немного опоздал, — извиняется он и откидывается на спинку стула. — Сегодня утром мне позвонили из офиса по поводу дизайна игры, и то, что должно было быть десятиминутным разговором, превратилось в девяностопятиминутный спор. — Правда? Расскажи мне об этом, — подсказывает Тэхен, внезапно заинтригованный. Он наблюдает за Чонгуком, пока тот рассказывает свою историю девяностопятиминутного спора, который у него был этим утром. Тэхен смотрит на старшего с теплой улыбкой на лице, пока слушает рассказ о дизайне персонажей, споре о мышлении четырехлетних детей и споре о том, какие цвета использовать для фона. — Итак, я сижу на столе, пью миндальное молоко и... — Подожди, подожди, подожди. Остановись. С каких это пор ты начал пить миндальное молоко? Ты всегда ненавидел миндальное молоко, — спрашивает Тэхен, широко раскрыв глаза от внезапного недоверия. Он прав: Чонгук никогда не любил миндальное молоко, всегда выплевывал его в раковину при первой же возможности. При первом же вкусе все его лицо сморщивалось, уголки его губ опускались в гримасе, а брови хмурились в абсолютном отвращении. — Я месяцами пытался заставить тебя пить миндальное молоко! — Если коротко, то я был на втором курсе обучения в магистратуре. Это было во время весенних каникул, и мы с несколькими друзьями ехали через всю страну. На полпути наш багаж украли, так что мы прожили на растворимом рамене и миндальном молоке около четырех дней. И это вызывает у Тэхена приступ смеха. Неужели двадцатипятилетние мужчины действительно так смеются? Если они это делают, то Ким Тэхен смеется, звук глубокий и ровный, как ветер, грохочущий из самой глубокой части его груди. Кто бы мог подумать, что двадцатипятилетний мужчина может проявить столько невинности, просто смеясь? Тэхен прикрывает рот рукавами своего серого свитера, слегка потрепанный материал практически не заглушает звук. Чонгук благоговейно смотрит на него, щеки слегка болят от слишком долгой улыбки, и ждет, пока смех младшего утихнет. Он не думает, что Тэхен — самый симпатичный котенок, которого он когда-либо видел, но это именно то, о чем он думает. — Я когда-нибудь говорил тебе, что у тебя самый милый смех? — выпаливает Чонгук, прижимая ладонь к собственной щеке. Тэхену требуется всего две секунды, чтобы осознать комплимент, прежде чем его смех застревает в горле, а щеки пылают красным жаром. Его глаза стали шире от удивления, и он как раз собирается ответить, как появляется официант. — Добро пожаловать в кафе «The Steam Bean». Меня зовут Джинен, и сегодня я буду вашим официантом. Что я могу сделать для вас двоих, джентльмены? Официант симпатичный, с широкой улыбкой и милыми щенячьими глазами. Чонгук, кажется, не удостоил его взглядом, но Тэхен одарил его нежной улыбкой, все еще пытаясь сдержать смех. — Тэхен, не хочешь сначала сделать заказ? — любезно предлагает Чонгук. — Д-да, спасибо, Гуки, — улыбается Тэхен и поворачивается к официанту. — Я возьму карамельный латте со сливками. — Мне простой черный кофе, — приказывает Чонгук. Он ни разу не отвел глаз от Тэхена, лицо все еще опиралось на его руку, а благоговейная улыбка все еще была приклеена к его лицу. — Хватит обо мне и о скучных корпоративных делах. Расскажи мне, чем ты занимался последние несколько лет. — Ну, — начинает Тэхен. С чего он начнет? Что классифицируется как «достаточно важная» информация, чтобы рассказать о ней? Рассказать Чонгуку о том, как он пытался полностью стереть все следы старшего, меняя специальности, переезжая из одного общежития в другое, удаляя фотографии и прочие вещи? Может быть, рассказать о том, как он встречался с Хосоком в течение одного прекрасного, сексуально смелого года, но затем они взаимно решили, что должны остаться друзьями. — Моя мама умерла четыре года назад. Ладно, может быть, это был не тот способ начать рассказ о себе. С розовых губ Чонгука срывается громкий вздох, и теплая улыбка сползает с его лица. Они оба уставились друг на друга в неловком молчании, Тэхен мысленно проклинает себя за то, что так начал свой монолог, а Чонгук пытается придумать, что сказать. Ким Мисук, единственный человек из семьи, который поддерживал Тэхена, ушел из жизни. — Ч-что? — шепчет он. — Твоя мама? Ч-что случилось? — У нее случился сердечный приступ, пока я учился в Дубае, — Тэхен неловко откашливается и осторожно убирает волосы с лица. — Сначала было тяжело, но я уже привык. Кроме того, ты уже знаешь, что я стал учителем. Мы с Хосоком какое-то время встречались, но потом решили, что это слишком странно. За последние несколько лет не произошло ничего более впечатляющего. Моя жизнь довольно приземленная. Чонгук все еще застрял на предыдущем заявлении о том, что его мать умерла, потерявшись в мысли, что он не присутствовал, когда Тэхен нуждался в нем больше всего. Во рту у него горьковатый привкус, и, честно говоря, ему хочется перегнуться через стол и заключить Тэхена в самые крепкие объятия. Часть его чувствует себя дерьмовым человеком, дерьмовым другом, дерьмовым (бывшим) парнем. Часть Чонгука чувствует себя самым худшим человеком на свете, бросив Тэхена, когда он переживал, возможно, самое трудное время в своей жизни, потеряв свою мать так внезапно. — Хорошо, вообще-то, я немного соврал. Меня приглашают на модельные вечеринки с Чимином, Юнги и Хосоком, так что это не так уж плохо. Но та, что была в прошлый раз, оказалась неудачной. Обычно они не такие скучные, — небрежно пожимает плечами Тэхен. Чонгук слегка посмеивается, когда вспоминает, каким симпатичным был Тэхен в тот вечер в своем черном пиджаке от «Yves Saint Laurent» с бледно-розовой рубашкой и бабочкой. О, этот галстук-бабочка. Как вишенка на очаровательном мальчишеском торте. Блондинистые волосы, слегка блестящие розовые губы, одетый так аккуратно и в довершении всего — бабочка. — Расскажи мне еще о своем преподавании. Ты же знаешь, у меня такая слабость к детям, я должен знать. В этом классе уже были какие-нибудь дикие вечеринки? — Чонгук прыскает и опирается на свою руку. Он отбрасывает мысли о том, как дерьмово он себя чувствует, уехав в Америку и оставив Тэхена здесь, и вместо этого сосредотачивается на том, чтобы вытянуть больше информации из младшего. Он выглядит таким милым, плавая в этом сером, слегка потрепанном свитере, так что все, что ему нужно, это вытащить более милые вещи. — Ну, вчера у нас был день утят, и мои утята устроили сюрприз-веч... — Прости, твои утята? — Да. Я называю своих детей «утятами», потому что они следуют за мной повсюду, как утята. Некоторые из них крякают, когда им нужна помощь с чем-то, а некоторые ковыляют в комнату сна, когда наступает тихий час. День утенка — это день, когда дети в основном делают все, что им заблагорассудится, под присмотром родителей. Они могут рисовать весь день, спать весь день, играть в игры и тому подобное, — хихикает Тэхен, чувствуя, как приходит волна головокружения при упоминании его учеников. Чонгук громко умиляется, даже не пытаясь скрыть это. Он прижимает руку к сердцу, словно пытаясь удержать его от того, чтобы оно не выскочило из груди, а в его зрачках застыла звездная пыль, когда он смотрит на солнечного блондина впереди. Ветер мягко дует и треплет их волосы, он теплый и мягкий, как остывающие булочки с корицей, когда врывается в город. Официант возвращается с чашками кофе, с улыбкой ставит их на стол и уходит, чтобы обслужить другие столики. Карамельный латте со сливками и черный кофе. Чонгук не из тех, кто поэтически относится к кофе, но давайте будем реалистами, кофе — это идеальное представление о них обоих. Карамельный латте, очень сладкий, прохладный и полный кофеина, совсем как Тэхен. Трепещущий и полный энергии, живой и яркий, вдыхающий жизнь во все, что в ней нуждается. Тэхен — солнечный шар, который освещает любую комнату, любую ситуацию, приносит тепло, куда бы он ни пошел. Чонгука тянуло к этому живому существу с самого первого дня. А тут еще его полная противоположность: черный кофе, ни сливок, ни сахара, только горечь и сильный запах. Несмотря на устрашающий вид и вкус, это самый прямой способ зарядить энергией сонное тело. Сильный запах, вкус, который атакует нёбо, как будто он не уважал мать кофе и чистый кофеин. Черный кофе — это просто, и в последнее время Чонгук чувствует себя довольно определенно, как будто ему чего-то не хватает в его жизни. В его кофе нет ни сахара, ни сливок, ни белого, ничего. Это просто черный кофе. — Но да, они сделали мне очень милую кружку ручной росписи и подарили мне много объятий, это было самое милое, что я когда-либо видел, — сияет Тэхен. — Есть один очень милый ребенок, его зовут Камерон. Он прилипает ко мне, как краска прилипает к стене, каждый день, приносит мне цветы с улицы, сидит у меня на коленях, когда я читаю им сказки, он мне как сын, клянусь. Тэхен никогда не встречал такого симпатичного парня, как Чхве Камерон. Темно-каштановые волосы, большие глаза, которые всегда кажутся полными удивления, и рот без нижних зубов. Поздний цветок, или, как назвали бы другие, «недоросток». Он гораздо меньше других детей, и его родители волнуются в три раза больше, когда высаживают его, но у него самое большое воображение и самое доброе сердце. Тэхен поймал его однажды, когда он отдавал свой последний крекер девочке по имени Михен, потому что она уронила свой и разбила его. — Правда? Какой он из себя? — подталкивает Чонгук, обводя взглядом каждый дюйм лица Тэхена. Длинные ресницы, которые веером расходятся по его щекам, когда он закрывает глаза, чтобы сделать глоток латте, розовые щеки от легкого прикосновения ветерка, светлые локоны, но темные у корней, медово-золотистая кожа, которая прекрасно светится на солнце. Если бы он стал еще красивее, Чонгук вряд ли бы выжил. Он даже не знает, каким образом он сейчас все еще жив, сидя в присутствии Бога. Чонгук хочет поклоняться ему самым невинным образом. А Тэхен продолжает о маленьком застенчивом шарике любопытства, который является Чхве Камероном, четырехлетним мальчиком, который почти не говорит, но смотрит на все так, как будто это восьмое чудо света. Он как раз говорит о том, что Камерон любит пушистое кресло-мешок, которое стоит рядом с его столом, как замечает, что Чонгук не говорил и даже не моргал в течение последних нескольких минут. Он сидит, положив подбородок на ладонь, на его лице нежная, ласковая улыбка, а в глазах плещется обожание. — Ч-что? — мягко выдыхает младший, внезапно смутившись и покраснев от пристального взгляда. — Я... у меня что-то на лице? — М? — Чонгук моргает, ни разу не позволяя своей улыбке исчезнуть. — Нет, ты просто очень милый, когда говоришь о детях. Знаешь, я думаю, ты был бы самым очаровательным родителем, Тэхен. И он просто тает прямо там, на своем стуле. Сердце Тэхена делает эту раздражающую вещь, когда его сердце бьется слишком быстро, а легкие не могут догнать его, и его лицо нагревается еще на сорок градусов, краснея самым глубоким оттенком красного. Его щеки пылают, разум переворачивается, и он мысленно спотыкается о собственные ноги, пока сидит и удивленно смотрит на Чонгука. Почему он такой открытый и прямолинейный? Тэхен иногда не может этого вынести, потому что старший никогда не перестает лишать его дара речи. — Я, э-э. Мм, я... — Тэхен заикается. — Не думаю. Я просто очень люблю детей, вот и все. Я ничего не знаю о воспитании детей. И они сидят там, как кажется (и, вероятно, так оно и есть), несколько часов, разговаривая и смеясь, пока солнце движется по небу, пока дует ветер и мимо них медленно разъезжают машины. В этот субботний день они сидят и разговаривают так, словно им на все наплевать, настолько погруженные в ауру друг друга, что даже не замечают, что никогда не заказывали еду. Кофе, кажется, достаточно для них, поддерживает в них жизнь и бодрость, когда они нуждаются в этом. Приходит время, когда Чонгук предлагает Тэхену глоток своего кофе, и он берет его, но сразу выплевывает, потому что, черт возьми, что это за горькая смерть, которую он называет кофе? Доходит до того, что Тэхен забывает, что он должен оценить и закончить свой учебный план на неделю. Он не хочет поднимать эту тему, так как ему так весело с Чонгуком, но обязанности учителя требуют, и младший должен их выполнить. Директор не услышит никаких оправданий по поводу того, почему его планы уроков запаздывают, а детям нужна продуктивность, чтобы учиться. За те три-четыре года, что он преподает, на его послужном списке ни разу не было ни единого пятнышка, и сейчас он не собирается запятнать свою репутацию. — Черт, — стонет он, проверяя время. — Я, ээ... Мне нужно идти, Гуки. — Обязанности учителя, да? — Чонгук хихикает. — Все в порядке, Тэхен. Я провожу тебя до машины. Тэхен замирает, практически влюбляясь в Чонгука снова и снова, потому что он все еще тот милый и вежливый джентльмен, который проводил его до двери в ту ночь, когда они пошли на фестиваль много лет назад. Чонгук сдержал свое обещание, проводив Тэхена до его машины и помахав ему на прощание, прежде чем тот уехал, но не раньше, чем нежно поцеловал его в лоб и улыбнулся ему, как будто он был восьмым чудом света. Когда Тэхен вернулся домой, там был Чимин, плюхнувшийся на диван с миской хлопьев перед ним и Хосоком рядом с ним. Звук закрывающейся двери пугает их обоих, и они вскакивают с дивана. — Что случилось? — Он тебя поцеловал? — Вы уже обручились, ребята? — Все еще ходишь вокруг да около? — Ребята, успокойтесь! — Тэхен скулит, затем вырывается из их смертельных объятий и идет к холодильнику за бутылкой воды Dasani. — Мы не целовались. Мы не обручились. Мы пили кофе и разговаривали, как в старые добрые времена. Может, он поцеловал меня в лоб, а может, и нет. А теперь замолчите, мне нужно закончить учебный план. И, не говоря больше ни слова, он оставляет их вдвоем там, гадая и предполагая, что произошло, пока он отсутствовал в течение нескольких часов. Позже той же ночью Тэхен лежит в постели, но не смотрит в потолок. Вместо этого он обнимает свою кошку и изо всех сил прислушивается к биению собственного сердца. Это импровизированное сердце, которое уже не так и импровизировано. Бьющаяся мышца, которая была скреплена упаковочной лентой долларового магазина и имитацией веревки, теперь, кажется, восстанавливается, заживая и соединяясь вместе. Клетки, которые были разделены на части после многих лет жестокого обращения и неправильного обращения, начинают, наконец, регенерироваться. *** Гукки <3 Я припарковался снаружи в белом Инфинити прочитано 17:34 Тэхени Уже спускаюсь прочитано 17:36 Вся поездка наполнена смехом, множеством отвратительных, но милых танцев под музыку и возмущенных протестов против того, что Тэхен не милый (хотя Чонгук настаивает). Когда они подъезжают и паркуются, глаза Тэхена чуть не вылезают из орбит. Огни, радостные крики удовольствия и счастья, запах жирных жареных Орео — все это возвращается к нему. Если и есть способ заставить Ким Тэхена снова почувствовать себя семнадцатилетним, то это он. — Прикрой свой ротик, детка, а то муха залетит, — смеется Чонгук и щекочет подбородок Тэхена, вызывая у того визг. Лунный свет пляшет в зрачках блондина, а удивление и изумление написаны на его лице, как будто он только что увидел дракона в небе. — Это... это... — Да, — Чонгук нежно почесывает Тэхена за ухом и замирает, когда тот практически мурлычет и наклоняется к нему. Котенок без ушей и хвоста, вот что такое Тэхен. Чонгук задается вопросом, будет ли Тэхен играть в роли домашнего питомца, стоя на четвереньках, с милой хвостовой пробкой и кошачьими ушами на голове, со слюной, стекающей по подбородку, и вау, это слишком быстро обострилось. — Ну же, пошли. Они вдвоем выходят из машины, и младшего охватывает чувство детского удивления. Он чувствует себя так, как будто Чонгук просто отпустил его в магазине игрушек и сказал ему «просто сходи с ума, бери все, что тебе нравится». Огни на колесе обозрения, крики детей на американских горках, удивительная радость, которая является детским хихиканьем, когда они идут через парковку со своими родителями. Они проходят мимо случайных групп подростков, мимо качающейся машины в дальнем углу парковки, мимо кучи блевотины возле чужой машины, потому что кто-то не смог справиться со смесью простого пива и жареного теста. Все именно так, как он помнит. Они добираются до входа и весело спорят о том, чтобы разделить цену билета, но даже после долгих возмущенных протестов Чонгук вручает мужчине необходимую сумму, и они получают свои браслеты. Внутри — новый мир для Тэхена. Он уже много лет не был на фестивале, не видел такого большого восторга, сконцентрированного в одной области, несмотря на то, что он преподает маленьким детям. Это новый вид радости и удивления. Тэхен не может точно понять, в чем дело, но его нервы гудят, и все, что он хочет делать, это есть жареные Орео и сахарную вату, а затем кататься на американских горках, пока его не стошнит. — О, Гуки, смотри! — Тэхен указывает на будку и подпрыгивает к ней, широко раскрыв глаза от восхищения, когда замечает большого плюшевого бурого медведя, держащего в лапах плюшевого медведя поменьше. Он одет в зеленую пижаму со спальным колпаком, надвинутым на глаза, а его левый глаз зажмурен от того, что, как Тэхен может только предполагать, он спит. — Ты хочешь его? — Чонгук подходит к нему сзади, обхватив руками талию Тэхена и положив подбородок ему на плечо. Тэхен широко улыбается этой квадратной, милой улыбкой, той, что сияет ярко и делает Чонгука неспособным сказать «нет», и кивает. Старший не может не умиляться — просто Тэхен, двадцатипятилетний воспитатель дошкольников, определенно сохранил свою детскую невинность. Чонгук искренне верит, что когда Тэхену будет семьдесят шесть лет, то он все еще будет говорить о милых детях и плюшевых медведях. — Но тебе не обязательно выигрывать его для меня, Гуки, я просто подумал, что он очень милый, — покраснел Тэхен, когда Чонгук нежно, невинно поцеловал его в щеку, игнорируя слегка обиженное фырканье кассира. — Тише, детка, я достану его для тебя. Что мне нужно сделать? — он поворачивается к кассиру и оглядывает кабинку. Позади кассира сложены бутылки в виде пирамиды, а перед ним лежат четыре теннисных мяча. — Просто опрокинуть бутылки? — Это не так просто, как вам кажется, сэр, — улыбается кассир и нажимает кнопку под прилавком. Бутылки одновременно начинают двигаться, скользя по платформам влево, вправо, снова влево. — Чтобы выиграть Джамбо, ты должен сбить четыре из четырех пирамид из бутылок, пока они движутся. — Ты уверен, что справишься, Гуки? — вмешивается Тэхен, прыская, когда Чонгук слегка наклоняет голову и сжимает челюсть. Тэхен, зная Чонгука уже много лет, понимает, что когда его челюсть сжимается, то всем крышка. Нет пути назад, нет шанса взять назад упоминание о большом плюшевом медведе. Чонгук хватает теннисный мяч и сгибает свои татуированные бицепсы, делая глубокий вдох, прежде чем он отходит назад, позволяя своим глазам следить за движущимися стопками бутылок. Следит, вот что он делает. Он позволяет своим глазам следить за бутылками, подсчитывая, сколько времени им требуется, чтобы переместиться из стороны в сторону, и вычисляя, как быстро он должен бросить мяч, когда и насколько сильно. Тэхен не знает, почему он находит это настолько привлекательным, что Чонгук перешел в состояние гиперфокусировки, но есть что-то в том, как он стискивает зубы, что-то в том, как он сужает глаза. Определенно есть что-то в том, как он запускает мяч и как тот врезается в пирамиду из бутылок. Может быть, он бросил его слишком сильно, а может быть, и нет, Чонгуку все равно. Он сбил одну из четырех, так что это на один шаг ближе к тому, чтобы получить этого медведя для Тэхена. Одна за другой пирамиды падают, и с каждой секундой Тэхен ловит себя на том, что чуть не пускает слюни при виде Чонгука. Брюнет всегда был привлекателен, еще с тех пор как он остановился у их обеденного стола и прервал спор, который у них с Хосоком был по поводу «Call of Duty», одетый в зеленую рубашку «Stussy» и черные джинсы. И вот теперь ему двадцать шесть лет, и он, как всегда, хорош, просто бросает теннисные мячики в бутылки, чтобы выиграть плюшевого мишку. — И у нас есть победитель! — кричит кассир. Раздается серия звуков, сопровождаемых мигающими огнями и ослепительной улыбкой Тэхена, Чонгук стоит там с гордостью. Он показывает на большого медведя в пижаме и осторожно передает его Тэхену (как будто это ребенок, которого он боится уронить). Боже, он хочет поцеловать его. Он хочет прижать младшего к себе и поцеловать прямо в эти пухлые сердцевидные губы, потому что, черт возьми, он такой милый. Блондин всегда делал его похожим на самого мягкотелого человека, когда они были моложе, и это не изменилось сейчас. Одетый в белую футболку и светлые потертые джинсы (с разрезом справа под левой половинкой. Да, Чонгук это заметил. Да, он вытаращил глаза. Задница Тэхена — это подарок этому миру) Тэхен умудряется делать все, что он делает, чрезвычайно нежно. Он обнимает медведя по всему парку, умудряется заставить работника бережно держать его, когда они катаются на американских горках, и прижимает его, когда они садятся за еду. — Так как ты собираешься его назвать? — спрашивает Чонгук, отправляя в рот жареный Орео. Они сидят друг напротив друга, Тэхен ест сахарную вату — но все еще крадет печеньки Чонгука — а медведь сидит рядом с ним. — Медведь Теодор, — лицо Тэхена загорается радостью, когда он с гордостью произносит имя своего нового медведя. — Спасибо, что выиграл его для меня, Гуки. — Не благодари меня, Тэ, — щеки Чонгука слегка порозовели. — Ты выглядел таким взволнованным, когда увидел его, поэтому я сделал только то, что считал правильным. Они перемещаются по парку, покупая вещи, которые им не нужны, но которые они хотят, катаясь на всем, кроме «The Stomach Wrencher», и гуляя с развевающимися на ветру волосами и яркими улыбками. Тэхен ест слишком много сахарной ваты, не заботясь о возможных кариесах или сахарной лихорадке, и хихикает, когда Чонгук крадет кусок, думая, что блондин не смотрит (он смотрит). И что тут такого? Он может есть столько сахара, сколько захочет, он взрослый человек, и никто не может сказать ему иначе. (Может быть, он слышит раздраженное фырканье матери и чувствует, как она дергает его за ухо за то, что он съел слишком много сахара, но он игнорирует это). — Давай прокатимся на чертовом колесе перед отъездом, Чонгуки! — Тэхен сияет, когда смотрит на большое, освещенное колесо восторга. Он помнит, как сидел на вершине того самого чертова колеса, завернувшись в большую куртку Чонгука, и так нервничал, потому что больше всего на свете хотел поцеловать старшего. Это был самый невинный поцелуй в его жизни, ничего похожего на те, что были в Тэгу, или на те, о которых он предпочитал не думать. Поцелуи с Чонгуком стали для него способом вернуться в реальность. Это стало его способом держаться поближе к дому. В конце концов, дом там, где сердце, а его сердце принадлежало тогда Чон Чонгуку. Прямо сейчас он все еще может чувствовать этот ярлык, чувствовать слова «собственность Чонгука», вырезанные на нежной коже, но он ни капельки не возражает. — Конечно, идем, — он сверкает своими милыми кроличьими зубками и тащит Тэхена (плюс Теодора) в линию. — Возьми мою куртку, детка, я не хочу, чтобы ты там замерз. Тэхен не сопротивляется. Он не спорит, когда Чонгук осторожно обменивает Теодора на куртку, и не возражает, когда густой запах ванили проникает в его ноздри. Запах настолько присущ Чонгуку, что Тэхен практически ощущает его на языке, и если это не делает с ним невыразимых вещей, то что. — Мне было очень весело с тобой сегодня, Гуки, — улыбается Тэхен и наклоняется к нему, когда Чонгук гладит его по развевающимся на ветру волосам. — Я снова чувствую себя таким молодым. — Ты говоришь так, будто тебе восемьдесят один и ты вот-вот умрешь, — смеется Чонгук и убирает несколько прядей светлых волос с лица Тэхена. Младший краснеет на щеках, когда прохладный ветерок щиплет его кожу, а в груди раздается тихое хихиканье. — Ты знаешь, почему я привел тебя сюда сегодня, Тэ? — глаза Чонгука сканируют освещенный парк, наблюдают за людьми, когда те гуляют и наслаждаются своим вечером, прежде чем поворачивается и смотрит на Тэхена. Щенячьи глаза младшего на долю дюйма расширились с намеком на замешательство, когда он покачивает головой. — Именно в этот день, десять лет назад, мы с тобой впервые поцеловались на этом чертовом колесе. Тэхен застыл, оцепенев от мысли, что Чонгук на самом деле помнит, когда они впервые поцеловались. Тэхен знал, что это было на фестивале, знал, что это было на чертовом колесе, но Чонгук, блять, помнил это вплоть до самого дня. Вот Чон Чонгук, парень, который разбил ему сердце много лет назад, доказывает, что он изменился. Вот Чон Чонгук, парень, который сбежал, снова вырезает свое имя на сердце Тэхена. И тут появляется Тэхен, чувствующий, как что-то опасное вспыхивает в его груди. Пламя в его груди кипит, медленно пожирая вены, вырывая одну за другой, прежде чем поглощает целиком. — Ты помнишь? — его голос срывается, когда он смотрит на Чонгука, светлые локоны мягко развеваются по его лицу. — Конечно, я помню, Тэхен, — тихо говорит Чонгук. — Я заговорил об этом сейчас, потому что... я хотел бы поцеловать тебя еще раз. Это то, чего он так долго ждал. Когда их губы встречаются, он чувствует это. Волшебство. Это что-то потустороннее, что-то за пределами его понимания. А когда Чонгук сплетает их пальцы вместе, Тэхен думает, что он и вовсе умрет. Его грудь немного сжимается, ребра и легкие все туже сжимаются вокруг его импровизированного сердца (уже не такого и импровизированного), и он обнаруживает, что снова влюбляется. Волшебство. Лунная пыль, кажется, бежит по его венам, звездная пыль покоится за веками, электричество быстро проходит через его разум. Он потерялся, голова кружится, сердце колотится в бешеном ритме, а рука сжимает бедро Чонгука для поддержки, потому что ему так хорошо, что он боится, что развалится, если отпустит его. В его легких вспыхивают искры, а под кожей вспыхивает пламя. Поцелуй невинен, но все может измениться. В нем есть ток, который ударяет в заднюю часть разума Тэхена и, конечно же, движется к Чонгуку. Воздух вокруг них, кажется, меняется, и прежде чем он успевает принять решение, они слезают с колеса обозрения и уходят. Тэхен все еще в куртке Чонгука с Теодором в одной руке, другая рука покоится в кармане куртки Чонгука. Его спина ударяется о холодный металл Инфинити Чонгука, и он слегка выгибается, кипящий красный жар обжигает его позвоночник и оседает в пальцах ног. Они друг на друге, Чонгук облизывает рот Тэхена и глотает его тихие стоны, а Тэхен вцепляется в рубашку Чонгука, чтобы удержаться на земле. Когда они наконец отрываются друг от друга, чтобы сесть в машину, жар не спадает. Ни на секунду расплавленная лава не прекращает растекаться по венам Тэхена и затуманивать разум Чонгука. Они оба тяжело дышат, губы Тэхена слегка припухли и покраснели от грубого поцелуя, но он слишком ошеломлен и возбужден, чтобы обращать на это внимание. Сиденье под рваными сзади джинсами чертовски холодное, но что-то в этом немного возбуждает. Холодная кожа сиденья, смешанная с сеткой его чулок на его разгоряченной коже, чертовски возбуждает. — Итак, э-э... — начинает Чонгук, довольно громко прочищая горло и проводя рукой по слегка взъерошенным волосам. Тэхен всегда был неравнодушен к его волосам, и то, что он дергал их во время поцелуя, не было для него сюрпризом. — Мне отвезти тебя домой? — Нет, — слишком быстро отвечает Тэхен. Домой? Сейчас? Когда у него жесткий стояк и пот выступает на затылке? Идти домой прямо сейчас означает, что он окажется один в постели, и хотя он не возражал против этого раньше, он чертовски уверен, что не хочет этого сейчас. Нет, теперь он хочет спать с Чонгуком, во всех смыслах. Этот бурлящий огонь в его животе нужно успокоить, прежде чем он расплавит его, и это нужно сделать сейчас. Он знает, что мог бы просто подождать и пригласить Чонгука, когда они доберутся до его квартиры, но он может внезапно сгореть в гребаном пламени в этот самый момент, если что-то не произойдет. — Значит, ко мне? — Чонгук вопросительно поднимает бровь, потому что, как и тогда, когда им было не больше восемнадцати лет, он не знает, чего ожидать от Тэхена. — Да, — мягко кивает Тэхен, его светлые волосы слегка разделены пробором спереди, слабый розовый оттенок покрывал его щеки. Такой красивый. Он не может не нервничать; что-то в том, что Чонгук пригласил его домой, вызывает у него головокружение. Он хочет хихикнуть, но двадцатипятилетние мужчины не хихикают, поэтому вместо этого он прячет свою милую мальчишескую и квадратную улыбку за рукой. Когда они выезжают с ненужной парковки, он случайно издает негромкий глубокий смешок и бросает косой взгляд на Чонгука. Да, он слышал. Тэхен не знает, то ли старший отчаянно кусает внутреннюю сторону щеки, то ли кончик языка, но он определенно пытается не улыбаться. Поездка до квартиры Чонгука проходит в уютной тишине, и Тэхен смотрит на небо, когда слышит низкий раскат грома над головой. Он не помнит, чтобы в прогнозе погоды говорилось что-нибудь о дожде, но он не станет задавать вопросов матери-природе. Слоисто-дождевые облака, густые и темные. Они закрывают черное ночное небо и блокируют мерцание света. Грохот низкий и глубокий, и Тэхен знает, что это означает, что пойдет дождь. Дождь. Стихия, которой он так завидовал последние семь лет. Может быть, ему стоит просто пойти домой, обнять свою кошку и сделать свой учебный план. Завтра, может, и воскресенье, но он не готов остаться на ночь с кем-то еще. Подождите, он думает наперед. Насколько ему известно, они могли бы просто посмотреть фильмы, обняться и заснуть вместе. Может быть, он струсит и уснет на диване. Может быть, Чонгук отвезет его домой позже. Ради всего святого, Тэхен, перестань слишком много думать. Квартира Чонгука хороша и опрятна, как в старшей школе. Ни пылинки в поле зрения, и Тэхен задается вопросом, есть ли у Чонгука уборщица или горничная, как Хана. Окна в гостиной большие, к счастью, закрыты шторами и темными занавесками, но, черт возьми, они огромные. Высокие и широкие, и если бы шторы были задернуты, то Тэхен уверен, что вид был бы чертовски ошеломляющим. Сеул ночью, наверное, самая красивая вещь, которую он когда-либо видел, кроме Чонгука. Воздух пахнет лавандой и немного средством для чистки, но смесь хорошо сидит в ноздрях Тэхена. Мебель — это сочетание темно-коричневых диванчиков с черным г-образным диваном, некоторыми одноместными креслами, торцевыми столами, вещами, за которые Тэхен: а) никогда не заплатит и б) никогда не сможет заплатить. Но у Чонгука есть деньги от его семьи и его работы, так почему бы не жить такой жизнью? — Она... чертовски прекрасна, — шепчет Тэхен, в основном самому себе в благоговении, но частично в комплименте Чонгуку и его стилю (или стилю его декоратора). Он скинул свою обувь и аккуратно поставил ее у двери, внимательно оглядывая помещение. Боже, это чертовски прекрасно. — Спасибо, Тэ. Ты голоден? Я могу что-нибудь заказать, — предлагает Чонгук. Без куртки Тэхен видит очертания его широкой груди в простой белой футболке. Его запястья украшены золотыми браслетами, и Тэхен только сейчас заметил, что его два пальца на левой руке украшены блестящими золотыми кольцами. Черт возьми, Тэхен хочет, чтобы эти пальцы скользнули глубоко внутрь... — Э-э, нет, спасибо, я вообще-то сейчас не голоден, — рассеянно говорит Тэхен, расхаживая вокруг и скользя пальцами по стеклянным статуэткам и фотографиям на стенах. Когда он замечает знакомую фотографию на стене, его сердце останавливается, и прежде чем он может что-либо контролировать, лед, заключающий его сердце, превращается в лужу прямо в середине груди. Оно снова бьется — его сердце. Это медленное и совершенно не ритмичное биение в его груди, но это сердцебиение есть, и он так ясно слышит его в своих ушах. Она висит рядом с крючком, который, как он подозревает, предназначен либо для ключей от машины, либо для ключей от квартиры. На фотографии они вдвоем, девять лет назад, зимой, после того как начали встречаться. Тэхену семнадцать лет, он одет в желтую зимнюю куртку и черную шапочку, туго натянутую на его спутанные светло-коричневые локоны. Он сидит на коленях у Чонгука на куче снега, голова откинута назад от радости, рот широко открыт в громком смехе, глаза сужены в глубокие полумесяцы. Даже сейчас, целых девять лет спустя, Тэхен слышит этот смех. Глубокий и мальчишеский, нежный рокот в груди, как гром, назревающий снаружи. Улыбка Чонгука такая же широкая, его руки обернуты вокруг талии Тэхена, а глаза прищурены от смеха. На нем шапка, которую младший принес ему без всякой видимой причины, желтая шапочка в тон куртке Тэхена и его собственное черное пальто. — Мы будем как близнецы шмели или как еще что-то подобное, Гуки! Это будет мило! Чонгук слегка пришел в ступор, когда с благодарностью принял подарок от красноносого мальчика, одетого в огромную зимнюю куртку и два слоя штанов. Они оба помнят тот день так же ясно, как летний день. Тэхен умолял Чонгука поиграть с ним в снегу («Пожалуйста, Гуки! Обещаю, я укутаюсь, чтобы не заболеть снова. Перестань беспокоиться обо мне!), и как часть пари, которое Юнги проиграл, Мин третий катался с ними, чтобы сфотографировать снег снаружи. Тэхен не может вспомнить, почему они тогда смеялись, должно быть, это было что-то, что сказал Чонгук, но, черт возьми, они выглядят так, как будто они проводят самое прекрасное время в своей жизни. Такие молодые и полные жизни, полные бесконечной любви друг к другу. В тот день они были потеряны в своем собственном мире, бросая друг в друга снег и целуясь на ледяной холодной земле, когда Тэхен смог опрокинуть Чонгука. Юнги поздно вечером того же дня отправил кучу фотографий в групповой чат с ними (плюс Чимин и Хосок) с подписью: Вы, ребята, чертовски омерзительные, но милые, я думаю? Они смотрели друг на друга так, словно они были единственными людьми на этой Земле, и этот взгляд, Юнги поклялся (в тайне от Чимина и Хосока, когда у тех были свои ночные встречи в фанклубе Тэхена и Чонгука), никогда, блять, не умрет. Вот они стоят, девять лет прошло с того момента, и этот взгляд все еще пляшет в их глазах. — У меня эта фотография уже шесть лет, — голос Чонгука звучит ближе, чем он ожидал, и Тэхен слегка подпрыгивает, его сердце пропускает половину удара. Кожу покалывает там, где руки Чонгука лежат на его талии, и он подсознательно прижимается немного ближе к груди Чонгука. Они все еще подходят как идеальные кусочки головоломки к идеальной головоломке. — Целых шесть лет? — дразнит Тэхен, мягко покачиваясь в такт движениям более высокого мужчины. — Долго же ты смотришь на мою красивую улыбку. — Да... да, это так, — бормочет Чонгук. Они все еще раскачиваются без ритма, без музыки, но Тэхен не возражает. Он слишком занят, греясь в тепле, исходящем от тела старшего мужчины, и вздрагивая от того, как Чонгук обнюхивает место соединения его шеи и плеча. — Но знаешь что? Я никогда не уставал видеть твое прекрасное лицо. И даже сейчас, спустя девять лет после того, как была сделана эта фотография, ты все еще чертовски красив, понимаешь? Лицо Тэхена горит от смущения, но он не хочет этого скрывать. Он хочет, чтобы Чонгук увидел, что он заставляет чувствовать младшего. — Заткнись, Гук. — Почему? — Чонгук тихо хихикает, его грудь тихо подрагивает, ударяясь о спину Тэхена. — Это чистая правда. Ты великолепен, Тэхен, и я могу смотреть неотрывно на тебя весь день. Снаружи раздается оглушительный раскат грома, и по спине Тэхена пробегает дрожь. Он не боится грома, нет, на самом деле, он любит звук разгневанных богов, вопящих на африканских барабанах облаков. Дождь начинает моросить по земле, мягко задевая стеклянные окна пентхауса Чонгука, и жар Тэхена оседает в жгучем кипении в нижней части живота. Он дрожит, потому что руки Чонгука скользят под подол его рубашки, и внезапно теперь его кожа горит везде, где тот касается. Этот огонь в его животе взрывается горячим, пробегаясь по венам и впиваясь глубоко в пальцы ног, кончики пальцев, кожу головы. Его позвоночник покалывает, как будто кто-то играет на ксилофоне на его позвонках, но он изо всех сил старается не ерзать. Нежный поцелуй приземляется на обнаженную кожу его шеи, и он снова тает в руках Чонгука, склонив голову набок, чтобы дать более высокому мужчине больше доступа. — Ты практически таешь прямо сейчас, Тэхен, мне нужно тебя придерживать? — поддразнивает Чонгук, нежно проводя носом по разгоряченной коже. Тэхен чертовски хорошо пахнет, очень хорошо. Как будто слишком много персикового шампуня осталось слишком долго, прежде чем его смыли. Как лавандовое поле после свежего дождя и легкого грома. — З-заткнись, — практически скулит Тэхен, твердея в джинсах. Он был таким уже несколько минут, тело раскачивалось вместе с Чонгуком, член слегка подергивался в джинсах, когда эти руки скользили по его нетронутой, медово-золотистой коже. — Мне не нужно, чтобы ты меня придерживал. Я... я уже взрослый человек. — Ага, — самодовольно хихикает Чонгук, все еще целуя шею Тэхена. Поцелуи влажные и небрежные, оставляющие кожу Тэхена влажной и блестящей от слюны. От этого у младшего подгибаются колени, если быть честным, и да, он действительно хочет, чтобы Чонгук придерживал его. Он хочет, чтобы Чонгук поднял его за бедра и отнес в постель, если быть честным с самим собой. — Но тебе, кажется, трудно стоять, принцесса. И это, блять, подначивает его. Колени Тэхена почти подгибаются, и он испускает долгий и удовлетворенный вздох, откидывая голову на плечо Чонгука и закрывая глаза. Принцесса. Это то, что ему нужно. Он снова чувствует себя шестнадцатилетним или семнадцатилетним, маленьким и худым, окутанным мощью Чонгука. Ему все равно, что ему двадцать пять лет и он более сложен, чем раньше, бедра упруже и полнее, плечи немного шире, грудь лучше выглядит в рубашках. Это прозвище творит чудеса, и прямо сейчас это заставило его почувствовать, что он вернулся в старшую школу. Принцесса. Это всегда заставляло его чувствовать себя мягким и опьяненным внутри, когда имя соскальзывало с губ Чонгука. Ласковое выражение, иногда произносимое с благоговением и добротой, иногда произносимое, когда его трахали на матрасе или на парте после учебы, в любом случае спустя девять лет эффект все еще держится. Он — принцесса Чонгука. Тихий всхлип срывается с его губ и разносится по воздуху, когда Чонгук кусает его голую и скользкую от слюны кожу. Они оба дышат немного тяжелее, и температура вокруг них, кажется, поднимается более чем на десять градусов, но Тэхен теряет себя, и ему все равно. Он теряется в ощущении губ Чонгука на своей шее, зная, что там будут отметины, которые останутся на несколько дней, его руки скользят по животу, по груди, чуть выше пояса джинсов. Старший колеблется, и Тэхен это чувствует. Это горькое колебание скатывается с него и портит сладкий воздух. — Ты можешь прикоснуться ко мне, Гуки, — его шепот разносится по воздуху, а лицо окрашивается темно-розовыми пятнами — щеки пылают от возбуждения. Глаза Чонгука расширяются от удивления, и его челюсть отвисает, ибо что? Вот воспитатель Тэхен, который носит утиные галстуки и называет свой класс утиным прудом. Воспитатель Тэхен, который еще в старших классах стеснялся самой мысли о поцелуях на публике. Вот воспитатель Тэхен, который любил Чонгука всецело, прежде чем он совершил самую большую ошибку в своей жизни. Его шепот такой нежный и успокаивающий, но Чонгук застрял. Застрял, потому что после семи лет разлуки Тэхен все еще готов довериться ему, открыть свое сердце и верить, что все будет хорошо. Чонгук просто может снова влюбиться. — Можешь прикоснуться ко мне, обещаю. Он опять это делает. Эта штука с его губами, которая делает его похожим на неотразимого обиженного мальчика, которого он хочет баловать и лелеять. Честно говоря, Чонгук не знает, что сказать. Семь лет назад он бы ухватился за эту возможность, прижал бы Тэхена прямо к стене и практически сорвал с него эти джинсы (эти проклятые рваные джинсы) и трахнул его прямо здесь. Семь лет назад он бы поддался этим голосам, приказывавшим ему испортить и разорвать Тэхена на части. Прямо сейчас голоса говорят ему быть нежным, не торопиться, поклоняться этому человеку перед ним. Эта мысль зажигает новое пламя внутри Чонгука, которое горит красным и ярким, как звезда, и оно сидит в его груди, прямо там, где его сердце. Может быть, у него действительно остановится сердце, Чонгук на самом деле не знает. Все, что он знает, это то, что Тэхен красивый, а его собственный член бешено возбуждается в джинсах. — Ты уверен? — его губы уже давно оторвались от шеи Тэхена, а голос звучит мягко и неуверенно. Тэхен набрасывается на него, прежде чем он успевает спросить снова. Его губы теплые, как сторона подушки, на которой ты лежишь слишком долго, мягкие, как свежий шелк, и двигаются в полном соответствии с Чонгуком. Поцелуй невинен по своей природе, и Тэхен не хочет, чтобы он стал еще более горячим (конечно, если это тебе поможет спать крепче, Тэхен), но все-таки он очень хочет. Младший поворачивается в объятиях Чонгука, прижимаясь ближе, чтобы впитать больше чужого тепла, и медленно проводит руками по его широким плечам. Они такие широкие, что это просто смешно. Совершенно непостижимо. Чонгук изваян, как сам Адонис, и у Тэхена изо рта течет слюны немного больше, чем он хотел бы признать. Чонгук теплый, почти как обогреватель, установленный на семьдесят градусов по Фаренгейту, и Тэхен не может не наклониться немного ближе, не может не надавить немного сильнее. Он хочет зайти дальше. — Ты уверен, что хочешь этого, Тэхен? Я хотел бы прояснить ситуацию между нами, прежде чем мы случайно перейдем границу, — Чонгук неохотно отрывает губы и покусывает внутреннюю сторону щеки. «Нервничает» даже не описывает в полной мере того, что он чувствует внутри. Его живот — это пара запутанных наушников, слишком долго оставленных в кармане брюк, его легкие по отдельности сдавливаются руками нерешительности. Там, на стоянке, когда он прижал Тэхена к боку машины, облизывая языком рот и прижимая колено к его промежности, это был прилив храбрости. Желание забыть обо всех своих тревогах и просто, блять, пойти на это (к счастью, Тэхен был так же увлечен этим, как и он). Прямо сейчас он действительно мыслит здраво. Его голова действительно привинчена к плечам должным образом, и он не думает своим членом. Прямо здесь, прямо сейчас Тэхен стоит перед ним после семи долгих, несчастных и горьких лет, розовощекий и с широко раскрытыми глазами, с кукольными светлыми волосами и красными губами. Прямо здесь, прямо сейчас у него есть возможность соединиться с Тэхеном на уровнях гораздо более глубоких, чем поверхность их кожи. У него есть возможность соединиться с его душой, и Чонгук чертовски напуган. Он боится, просто в ужасе, потому что одно неверное движение — и образ перед ним может рассыпаться в прах. Мираж, который он наверняка видит, может исчезнуть в ночном небе, смыться дождем и никогда не вернуться. И он не может пройти через это снова. Он не может сидеть сложа руки и смотреть, как Тэхен снова уходит, а мольбы и крики висят на кровоточащем кончике языка, застрявшем между зубами. Он не может согласиться и оставить все как есть, потому что он был сломлен в течение семи лет. Часть его отсутствовала семь лет, и теперь, когда он получил ее обратно, он не хочет отпускать ее снова. — Посмотри мне в глаза, Гуки, — Тэхен кладет руку на затылок Чонгука, нежно и успокаивающе поглаживая его кожу. Когда их глаза встречаются, летят искры. Электричество движется по воздуху, через их умы, тела и души, и покоится прямо в середине каждого человека. Оно сидит глубоко в животе Тэхена, прямо на дне того вулкана, который извергся семь лет назад, помешивая что-то яростное в кипящем расплаве. Оно сидит высоко в груди Чонгука, прямо на пепле разрушенного дома, который так и не был восстановлен, на пепле тех обугленных завсегдатаев вечеринок, на осколках разбитого стекла, и приносит слабое красное свечение на кусок сухого дерева. И уголь ждет, чтобы поймать ветер и принести еще больше разрушений на землю. — Я хочу сделать это с тобой, хорошо? Это совершенно нормально, что ты прикасаешься ко мне, и я действительно хотел бы провести с тобой ночь, если ты не против, — тихо говорит Тэхен с легким намеком на веселье в голосе, наблюдая, как краснеют щеки Чонгука. Он говорит так, будто ходит по яичной скорлупе, будто изо всех сил старается не сломать одну и не спугнуть Чонгука. Его улыбка нежна, пухлые губы подергиваются в уголках. Его длинные пальцы перебирают темные пряди Чонгука на затылке, прикосновение настолько успокаивающее, что Чонгук чувствует, как его нерешительность тает. Ему двадцать шесть лет, и он все еще любит, когда Тэхен гладит его по голове, как маленького щенка. — Хорошо, — выдыхает Чонгук, и его лицо расплывается в улыбке. Он мягкий и манящий, заставляющий Тэхена чувствовать себя не гостем, а скорее владельцем этого течения. Их талии прижимаются друг к другу чуть ближе. Он владелец этого течения, он здесь, чтобы остаться. Он не гость. — Ладно, Тэхен. Но если мы делаем это, то делаем правильно. Снаружи громко гремит гром, и на короткое мгновение зловещее и сердитое небо вспыхивает дважды. Свет в пентхаусе мягко мерцает. Кто бы мог подумать, что в ту ночь, когда пойдет дождь, он будет стоять нос к носу, грудь к груди, лоб к лбу с Чон Чонгуком после семи лет разлуки. Черт, может быть, Вселенная действительно верит во второй (третий?) шанс. Часть его все еще верит, что Вселенная против него, но пребывание прямо здесь, прямо сейчас с Чонгуком дает крошечный кусочек надежды. Следующие несколько минут проходят для Тэхена как в тумане, но он не может сказать, что собирается жаловаться на них. Его черная рубашка соскальзывает с кожи и отбрасывается куда-то вне поля зрения, и темно-синяя футболка Чонгука следует прямо за ней. Тэхен слегка вздрагивает, когда их груди соприкасаются, по его коже пробегает электрический разряд, как будто старший потер ноги о ковер, а потом дотронулся до него. Они попятились назад, и Чонгук, несомненно, повел его в спальню, прильнув губами к шее Тэхена. Пальцы возятся с пряжками ремней, пытаясь вытащить их из петель, то тут, то там раздается раздраженный вздох, но прежде чем Тэхен может что-либо осознать, его спина слишком сильно ударяется о стену, и он выгибается вперед, всхлип срывается с его губ. — Извини, — бормочет Чонгук в челюсть. Он отодвигается назад, отчаянно желая снова ощутить вкус Тэхена на своем языке, и жадно сталкивается их ртами. Его язык энергично двигается, массируя розовую мышцу Тэхена и облизывая внутреннюю часть его рта, и каштанововолосый проглатывает самые маленькие стоны, которые вырываются из чужих голосовых связок. Джинсовая ткань сползла и валяется где-то в коридоре, и к тому времени, когда колени Тэхена упираются в матрас, его синие кружевные трусы уже сорваны с бедер, а Чонгук избавился от боксеров, которые держали его эрекцию в заложниках. Он забирается на Тэхена, устраивается между ног младшего и целует его уже распухшие губы чуть сильнее. Кожа Тэхена горит везде, где скользят руки старшего, и малейшее трение их болезненно твердых стволов, трущихся друг о друга, посылает ударные волны вплоть до пальцев ног. — Как долго? — шепчет Чонгук, уткнувшись в грудь Тэхена. Он нежно облизывает левый сосок и позволяет своему горячему дыханию веером разлетаться по покрытому слюной затвердевшему бутону, грудь раздувается от гордости, когда Тэхен всхлипывает. У блондина едва хватает времени (или способности прямо сейчас) осознать вопрос, прежде чем мозолистая, грубая рука Чонгука великолепно обхватывает его член и водит по нему один, два, три раза, распространяя блестящие бусинки липкого предэякулята по всей длине. Тэхен застонал и чуть не подавился стоном, потому что, черт возьми, он ожидал, что Чонгук сделает это, но он не ожидал, что это будет так чертовски хорошо. У него была изрядная доля ночей, когда он имел дело с парнями на одну ночь (некоторые получали две ночи, если им везло) или слабым жужжанием своего вибратора, но ни одно из этого не лишало его дара речи, как сейчас. Никто и ничто не погружало его так глубоко в туман возбуждения. Воздух вокруг его головы густой и сладкий от запаха похоти, а во рту вкус кофе со льдом, который Чонгук наверняка пил этим утром. — Около тринадцати месяцев, — выдыхает он, наполовину отчаянно простонав, наполовину жалобно проскулив. Он не лжет, честно говоря. Он устал от членов из дерьмовых клубов по всему городу, устал просыпаться с небрежными записями о том, что секс был великолепен, перезвони (он никогда не звонил), устал скрывать грязные засосы и растущий стыд и смущение утром, когда шел на работу. — У тебя не было секса больше года? — Чонгук отстраняется, в замешательстве нахмурив брови, как будто он ожидал меньшего промежутка времени. — Это стало неудовлетворительным. Никто не знал, как прикасаться ко мне так, как ты, так что мне это надоело, — он пытается выглядеть беспечным, когда пожимает плечами, но он горит от смущения до самых гребаных плеч. К счастью, скудное количество искусственного освещения обеспечивает некоторую маскировку его ужасно алого лица. Это глупо, он знает, но в словах есть правда. Секс стал скучным. Тэхен был сыт по горло руками, которые двигались без всякой заботы или страсти, пальцами, которые сжимали слишком сильно или никогда не касались достаточно глубоко, слишком небрежными губами на его шее в паре с дыханием, которое пахло слишком большим количеством текилы и минетом в подворотне. Ничто не было заботливым, ничто не было страстным, и никто не был Чон Чонгуком. Секс стал скучным. Когда вы привыкли иметь что-то настолько хорошее на регулярной основе, все остальное становится вторым или третьим лучшим по счету и всегда оставляет вас жаждать большего к концу ночи. Тэхен не помнит, когда в последний раз он кончал не дотронувшись до члена. С Чонгуком он мог сделать это, просто находясь на заднем сиденье его машины или на столе в своей кухне. Но никто другой не смог бы заставить его кончить так. Почти шесть лет с плохим сексом и тринадцать месяцев без секса. Это была печальная, жалкая сексуальная жизнь учителя Тэхена. — Вот дерьмо, — Чонгук не хочет смеяться, но ничего не может с собой поделать. Возможно, это слишком сильно задело его самолюбие. — Значит, сегодняшний вечер для тебя, детка. Я собираюсь прикоснуться к тебе так, как ты этого заслуживаешь. Он снова начинает работать над своими манипуляциями, крепко держась во всех нужных местах и слегка поворачивая запястье при движении вверх. Скольжение гладкое и легкое благодаря обильному количеству смазки, вытекающей из его кончика, и Тэхен позволяет прерывистому стону выскользнуть изо рта, глаза подрагивают, закрываясь от удовольствия. У него все горит и кружится голова от жары. Может быть, тепловой удар? Можно ли умереть от теплового удара, когда температура в комнате прохладная, а на улице идет дождь? Тэхен не знает, да и не хочет знать. Комната наполнена звуком дождя, мягко задевающего большие окна спальни Чонгука, и искусственное освещение, льющееся через прозрачные бежевые занавески, делает Чонгука похожим на идеальную фотографию. Тени пляшут по левой стороне его лица и плечу, и свет отражается от его зрачков ровно настолько, чтобы это выглядело так, будто там покоится звездная пыль. Как будто в пещерах этих расширенных зрачков есть секреты, которые Тэхен должен найти. Он возвышается над Тэхеном своим мощным весом, как тяжелая плита твердого бетона, а его темные (недавно?) подстриженные локоны свисают около его полуприкрытых, затуманенных оленьих глаз. А эти губы? Эти распухшие от поцелуя вишнево-красные губы? Тэхен хочет вонзить в них зубы, хочет засосать нижнюю губу в рот и попробовать на вкус все слова, лежащие на его языке. Но прежде чем у него появляется шанс, Чонгук отступает и соскальзывает с кровати. Где-то вдалеке грохочет гром, и Тэхен, который смеется, приподнявшись на локтях и наблюдая, как Чонгук неуклюже ковыляет в темноте, знает, что где-то идет гораздо более сильный дождь, чем моросящий дождь в Сеуле. Гроза приближается. — Ты хочешь включить свет, чтобы найти то, что ищешь? — Тэхен посмеивается, когда Чонгук случайно задевает комод, произнося сукаблятькакогохуяпросто, а затем роется в третьем ящике. — Нет, нет, малыш, я нашел, — посмеивается он и пренебрежительно машет рукой в воздухе. Тэхен честно очень старается не смеяться, когда тот открывает четвертый ящик и ворчит «когда мне не нужна смазка, она повсюду, блять, но когда она мне нужна, внезапно у нее вырастают ноги и она уходит нахуй», но это чертовски смешно. Тэхену не нужно было видеть его, чтобы понять, что брови старшего плотно сдвинуты, а рот сжат в гримасу легкого разочарования. Тот факт, что у него точно такой же взгляд, когда он бросает найденную бутылку на кровать и ползет обратно, только делает его еще более смешным. Смех возрастает в груди Тэхена, и он целует хмурое лицо, длинными пальцами откидывая темные локоны назад, чтобы открыть красоту лица Чонгука. — Ты скучал по мне? — Мне было так холодно и одиноко здесь одному, — преувеличивает Тэхен и слегка надувает губы. — Я скучал по тебе, Гуки. Здесь тихо. Ни один из них не может сказать, является ли это частью преувеличения или это на самом деле какая-то оговорка по Фрейду, но что бы это ни было, это заставляет тепло разрастаться в них обоих. Оно сидит прямо в точке соединения их грудей и рассеивается, как молния, ударившая в открытую воду. Они здесь, их глаза безмолвно выплескивают рассказы об одиноких ночах без другого, о том, как они изо всех сил стараются не соприкасаться друг с другом ради исцеления, о том, как они просыпаются в четыре часа каждое гребаное утро и скучают друг по другу. Это рассказ о примирении, об угольке, который семь лет назад подхватил ветер и теперь горит ярко, как солнце. Это история о Луне и Солнце, о их невысказанных обещаниях вечности и о танце, который они, наконец, разделяют. — Я тоже скучал по тебе, Тэ, чертовски сильно. Гром гремит четче, теперь уже ближе к центру Сеула, и Тэхен клянется, что электричество от молнии, которая мчится по небу, вспыхивает между их губами. Ток бежит вниз по позвоночнику и оседает глубоко в пальцах ног, и они инстинктивно сжимаются. Пальцы Чонгука скользят по нетронутой коже вокруг его голеней и бедер, прикосновение легкое и пушистое, вызывающее мурашки по коже. Спина младшего идеально выгибается, когда прикосновение было опасно близко к его члену, но он быстро расслабляется, когда Чонгук слегка отодвигается от него и хватает смазку с произвольно выбранного места на кровати. Прохладный ветерок, дующий из открытого окна, касается их разгоряченной кожи, граница между обжигающе горячим и ледяным холодом затерлась настолько, что оба мужчины задрожали от блаженства. Сердце Тэхена сурово колотится о ребра, как раскат грома, бьется по его ребрам не потому, что сердится на них, а потому, что любит их и хочет для них только самого лучшего, бьется так, словно они должны ему денег. Он боится не боли, а множества других чувств, которые, несомненно, всплывут на поверхность. Тоска, нужда быть ближе и соединиться как одно целое. Любовь. Тэхен ни на секунду не сомневается, что с тех пор, как они встретились, он все еще влюблен в Чонгука. Называйте это любовью с первого взгляда, если хотите, но Тэхен знает. И он больше не может скрывать это чувство в бездонных ямах своих почерневших зрачков. Слова практически выгравированы на каждом дюйме его кожи как на ладони. Дождь снаружи льется немного сильнее, и гром яростнее ревет, как раз когда Чонгук начинает погружать один палец в мягкое и влажное нутро Тэхена. Движение медленное, осторожное и методичное, как будто он пытается найти все правильные места касания. Входит на одну костяшку, и из глубины груди Тэхена вырывается стон, баритонный и ровный, как раскаты грома снаружи. Его дыхание становится чуть более затрудненным, а бедра слегка покачиваются. Черт, это все равно что снова потерять девственность. Входит на весь толстый палец, и доносится скулеж, жалкий и такой нуждающийся. Брови Тэхена нахмуриваются в блаженном дискомфорте, когда Чонгук двигает пальцем внутри него, сильно массируя и побуждая его внутренние стенки расслабиться. Довольно скоро он вставляет второй палец, а вскоре и третий. Чонгук делает больше, чем просто растягивает Тэхена; он готовит Тэхена к самой глубокой форме связи, которая у них двоих была за последние годы. Тэхен скулит и корчится под старшим, его горячее тело слегка блестит от тонкого слоя пота в искусственном освещении. Опять эта штука. То, что свет делает с лицом Тэхена, заставляя его быть похожим на что-то прямо из творческого или модного журнала. Его лицо сильно повзрослело со времен старшей школы и университета, и теперь у него только высокая переносица и пухлые сердцевидные губы, медовая гладкая бархатистая кожа, которая практически умоляет быть помеченной, и светлые локоны, которые так сладко целуют его лоб. Тени присоединяются к скудному освещению на его лице, тени от дождевых капель и занавесок, и если это не делает Тэхена похожим на лучшее произведение искусства, то что. — Я готов, — скулит он, нежно кладя руки на обнаженные плечи Чонгука. — Я готов, Чонгук. Тот молчит, его слух приглушен шумом бьющейся в ушах крови и непоследовательным стуком разума в дверь. Импровизированный дом стоит там же, где и старый много лет назад, ставни сгнили, дверь едва держится на петлях, окна заколочены досками, но его разум все равно стучит, чтобы его впустили. Его разум хочет присоединиться к вечеринке вместе с его сердцем, хочет танцевать с ним гребаное танго и гореть красной страстью, как его сердце делает прямо сейчас посреди разгромленной и заброшенной гостиной. Он смотрит в окно печальными глазами, когда сердце танцует без музыки, покачивается без ритма, когда вокруг никого нет. Оно одиноко, но излучаемое им сияние абсолютно ослепительно. Чонгук садится и натягивает презерватив, затем еще немного настраивается несколькими стратегическими движениями по стволу. Внезапно он смущается и краснеет до самых плеч, когда видит, как блаженно выглядит Тэхен, лежа на кровати, обнаженный и раскрытый для него. Его разум ломает эту гнилую дверь, и внезапно он понимает, что она принесла нож на одинокую вечеринку, которую устраивало его сердце. Он этого не заслуживает. Вот что говорит ему разум, отчаянно пытаясь убедить сердце, что оно должен остановиться и он должен забрать Тэхена домой. Он не заслуживает этого белокурого Бога во всем обнаженном и возбужденном великолепии, так готового отдать себя снова. Чонгук, блять, этого не заслуживает. Не после того, как он все испортил в самом начале. Вселенная ни за что не отвечает. Чонгук сломал все это голыми руками. Иди домой, Сердце. Иди домой и спи. Ты плохо соображаешь, пожалуйста. Но, Разум, мне так весело! Посмотри вокруг, все замечательно! Это место может быть гребаной свалкой, но это не имеет значения, потому что я влюблен! Не порть вечеринку. Конфликт продолжается, и Чонгук застывает, сканируя оленьими глазами длину тела Тэхена. Эти ноги, которые, кажется, тянутся на несколько милей, безволосые и по-детски гладкие. Этот мягкий животик (который теперь стал немного более плоским, отмечает Чонгук в своем уме) и пупок, такой милый и привлекательный. Эти широкие плечи и длинная шея, покрытая красными и пурпурными засосами, хранящими секреты страсти и жгучего желания. Чонгук его не заслуживает. Он сломал этого человека, сломал его и оставил умирать, а теперь они снова собираются воссоединиться. Он не заслужил этого, не заслуживает того, чтобы ему так легко вручили это на серебряном блюдце, особенно после того, что он сделал. Да, он извинился, но, как сказал Тэхен, извинения — это не хуйня. Вы извиняетесь, когда случайно проливаете что-то на кого-то, а не когда полностью разрушаете их как личность. Не тогда, когда предаете их доверие и веру в вас. Не тогда, когда вы вырываете большую часть их души и решаете взять ее с собой, когда выходите за дверь. Извинения — это не хуйня. После семи лет погрязания в собственных страданиях и ненависти к себе, а также отсутствия Тэхена в четыре часа каждое утро, Чонгук начинает бояться, что его разум выигрывает битву. Они борются за нож, сердце молит разум Остановись, пожалуйста! Не делай этого, мы можем решить эту проблему!, и Чонгук не двигается. Его рука нежно поглаживает внутреннюю сторону бедра Тэхена, и он не может ясно мыслить. Не с криками и воплями, происходящими внутри него. Нож скользит под испачканный и сломанный диван, и его сердце и разум мечутся, чтобы схватить его, пиная и злобно дергая друг друга, чтобы оказать хоть какое-то давление на противника. Ничего не помогает. Они находятся в тупике. — Гуки? — Тэхен встает и придвигается ближе к Чонгуку, в его глазах мелькает беспокойство. — Ты в порядке? Чонгук выдерживает паузу и изучает лицо Тэхена, во рту пересохло, как будто у него песок на языке. Длинные трепещущие ресницы, шоколадно-карие глаза, густые брови и розовые губы. Проще говоря, Чонгук влюблен. — Да, Тэхен, я в порядке. Я просто восхищался, как ты прекрасен в этом освещении или... в его отсутствии. Это маленькая невинная ложь, да. Но он не может сказать Тэхену правду, не так ли? Это было бы абсолютным безумием. Как сказать ему, что он боится сделать это, боится снова соединиться, боится влюбиться и облажаться? В конце концов, история повторяется. Как он скажет Тэхену, что так безумно влюблен в него, что это причиняет боль, но ему так чертовски страшно, что он подумывает о том, чтобы снова сбежать? — Ты лжешь мне, Гуки, — голос Тэхена мягок, и он смотрит в глаза Чонгука, в те же самые, которые широко раскрыты и в которых плещется очевидный страх. Его рука с длинными и изящными пальцами нежно гладит щеку Чонгука, успокаивающе проводя по ней и останавливаясь на гладкой коже старшего. Вот они, семь лет спустя, и Тэхен все еще может читать Чонгука, как открытую книгу. — Я вижу это по твоим глазам. Что случилось? Ты... боишься? Мы не должны этого делать, если ты не хочешь. — Нет, дело не в этом, — вздыхает Чонгук и опирается на пятки, прежде чем проводит рукой по волосам. Это неловкая ситуация, он не будет лгать об этом. Вот они, оба голые и чрезвычайно возбужденные, собираются поговорить. — Я просто... боюсь облажаться, наверное. — То есть ты боишься причинить мне физическую боль? Или это эмоционально? — Эмоционально, Тэхен, если... если мы сделаем это, пути назад не будет. Как только мы сделаем это, я... я снова буду так привязан к тебе, и я не думаю, что смогу отпустить, — его каштановые локоны свисают около глаз, почти закрывая поле зрение, и он тяжело вздыхает. Это вздох страха. Отчасти это правда. Как только они откинутся назад на кровать и сделают это, они будут соединены душой, не только умом и сердцем, но и телом и душой тоже. — Я хочу это сделать, но боюсь, что... что-то еще не так, и, возможно, мы не сможем это исправить. — Чонгук, все, что сломано, можно починить, так или иначе. Но мы с тобой не сломлены, слышишь? — он слегка наклоняет голову Чонгука, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. — Мы просто немного пострадали. С небольшим количеством усилий, нежной любовью, заботой и большой решимостью, мы сможем исправить это, я обещаю тебе. У нас все будет хорошо. И вот тогда Чонгук понимает, что это не вечеринка одного сердца. Может быть, его разум унесли на носилках, оставив сердце сидеть на этом сломанном, отвратительном диване и думать о том, что оно сделало. Только когда слова Я обещаю проскальзывают в его уши, его сердце понимает, что оно было не одно, потому что вот идет еще одно, закрывая сломанную входную дверь и бросая свой чемодан у двери. Вот сердце Тэхена, готовое оставить все позади и танцевать с ним. Скучал по мне? Чертовски сильно, пожалуйста, никогда больше не оставляй меня. Я здесь, чтобы остаться, Гуки. Не бойся. Я тебя не оставлю. Ты обещаешь? Я обещаю. Я здесь до скончания времен. — Ты обещаешь? — Чонгук медленно моргает, его глаза остекленели от смеси возбуждения и легкого веселья. Его губы подергиваются в уголках, и он мягко смеется. Между ними плавает так много обещаний, но Чонгук всегда следит за ними. — Обещаю, Гуки. Все будет хорошо, — хихикает он и нежно целует обнаженную грудь Чонгука. — Итак, мы все еще собираемся сделать это? Потому что я также всю ночь готов смотреть фильмы. Где-то вдалеке раздается раскат грома, ударяет молния, и на какую-то долю секунды вся комната озаряется белым светом. Тэхен слегка подпрыгивает и скулит, потому что, черт возьми, если его не пугает чей-то зов или звук автомобильного гудка, то он пугается молнии. А что дальше? Его собственная тень? Дождь снаружи льется сильнее, яростно стуча по окнам ветром. Чонгук, которого совершенно не беспокоит гроза снаружи, не отвечает. Он просто откидывает Тэхена назад и соединяет их губы вместе. Поцелуй должен быть невинным, это действительно так. Это должен быть целомудренный и сладкий поцелуй, один из самых девственных поцелуев, который когда-либо был у них, но Чонгук пахнет чертовски хорошо, и его кожа чертовски разгоряченная. Он практически мурлычет, когда старший прижимает его к матрасу и забирается на него сверху. Тэхен задыхается от жары, как котенок, сидящий на теплом обогревателе, и все его тело слегка дрожит. Язык Чонгука облизывает рот Тэхена, розовая мышца скользит вокруг и переплетается с языком младшего, заглатывая его стоны. У него вкус клубничного лимонада, который он выпил раньше на фестивале, и утраченной любви. Его душа на вкус как свежие весенние цветы, как самая свежая клубника, лежащая на верхушке букета в корзине, такая красная, большая и сочная. Худощавое тело Тэхена внезапно дергается, мышцы сжимаются в защитном жесте, а бедра резко вздрагивают рядом с Чонгуком. Он утыкается лицом в плечо Чонгука, и из его груди вырывается приглушенный стон. Он даже не растянул его так широко — только одна плотно прилегающая головка члена Чонгука вошла в него, но жжение такое горячее и сильное, напряжение выстреливает вверх по его позвоночнику и сотрясает его нутро. Чонгук целует его вдоль подбородка и вниз по шее, а одна из его рук успокаивающе гладит бок Тэхена. Он издает более громкий стон, когда старший продолжает погружаться в него, растягивая его нежную дырочку и заполняя до краев. Тэхен не может дышать, легкие практически сжимаются сами по себе, когда Чонгук скользит глубже в него. Он двигается медленно — Тэхен может чувствовать каждую секунду этого движения, его нервные окончания воспламеняются с каждой секундой. Тело младшего сотрясается от обжигающего жара, и он почти плачет. (Может быть, он должен плакать, он помнит, что у Чонгука был пунктик на слезы, когда они были моложе). Эта связь такая глубокая, такая теплая и электрическая, и ему так жарко под кожей, что он становится уверенным, что развалится прямо здесь и сейчас. Его кожа блестит от пота, глаза зажмурены, губы приоткрыты, и Чонгук не может удержаться, чтобы не сцеловать эти слезы. У него болит между ног, так сильно болит, а его член твердый и истекает смазкой на низ живота. — Тебе больно? Тэхен качает головой. Это маленькая ложь, а что? Это немного больно, но только потому, что прошло так много времени с тех пор, как кто-то прикасался к нему или трахал его. Чонгук, который скользнул только наполовину, делает один неглубокий толчок, чтобы прощупать почву, и прежде чем он может перехватить Тэхена, тот кончает, расплескивая белую жидкость на себя с тихим криком. Он крепко сжимается вокруг Чонгука и всхлипывает, когда его член извергает последние капли спермы на кожу. — Хорошо себя чувствуешь, принцесса? — Чонгук даже не пытается скрыть свое веселье и ждет, все еще возвышаясь над Тэхеном, но на этот раз с веселой улыбкой. Тэхен не отвечает, просто лежит и пытается выровнять дыхание, закрыв глаза и все еще уткнувшись лицом в изгиб шеи Чонгука. Он, конечно, смущен, потому что кончил так быстро, но он ничего не мог с собой поделать. Он уже так полон внутри, несмотря на то, что Чонгук вошел в него на половину с небольшим, и вокруг него все такое горячее. Вот Чонгук, сложенный как гребаный Адонис, с толстыми бедрами и сильными татуированными руками, с подтянутым животом в результате регулярных и последовательных тренировок, с отросшими у корней темными волосами и с невъебенно аккуратным андеркатом, запирающий его в клетку на кровати. Не говоря уже о том, что он толстый и растягивает Тэхена так приятно. — Черт, — стонет Тэхен, когда Чонгук, наконец, полностью входит и одновременно кусает его за шею. — Ты сам все испортил, детка, — бормочет Чонгук в ключицу Тэхена, прежде чем ставит темный засос на его коже. К настоящему времени шея, плечи и грудь Тэхена выглядят как брызги красной и пурпурной (а теперь и белой) краски, покрывающей медово-золотой холст. — Я... ах, мм, — хнычет Тэхен, когда Чонгук выходит до головки и снова скользит глубоко внутрь. Его спина выгибается, когда Чонгук двигает бедрами, член так приятно трется о его внутренние стенки и заставляет их растягиваться. Его тело горит, нервы гудят от чрезмерной чувствительности, когда Чонгук продолжает глубоко вонзаться. — Что это было, принцесса? — Чонгук вплетает одну руку в руку Тэхена и прижимает ее к матрасу над его головой, а другой придерживает его за талию, чтобы он не двигался. Младший не отвечает, просто лежит, тихо хныча и скуля. — Ну же, детка, используй слова. Он тихо стонет, когда Тэхен сжимается вокруг него, затем наклоняется и нежно кусает его за плечо. — Блять... быстрее, Гуки, пожалуйста, — шепчет Тэхен, его свободная рука скользит по спине Чонгука. Он крепко зажмуривается и позволяет маленькой слезинке скатиться по его лицу. С его затуманенным зрением он может чувствовать каждое медленное, прерывистое движение в своей дырочке, он может практически чувствовать вкус Чонгука на своем языке, чувствовать запах его ванильного ароматного тела. Он всхлипывает в ухо Чонгуку, когда старший толкается немного сильнее, но не набирая скорость, и слегка царапает его нижнюю часть спины в отместку. — Да хватит тебе, Гуки. Быстрее. Чонгук замирает и выходит, тихо посмеиваясь над испуганным взглядом Тэхена, прежде чем переворачивает его на живот и поднимает его бедра вверх. Блондин удивленно вскрикивает, наполовину зарывшись лицом в темные подушки, и вздрагивает, когда прохладный воздух обдувает его растянутую влажную дырочку. — Расслабься, детка, — воркует Чонгук, практически накрывая собой тело Тэхена. — Я держу тебя. И не говоря больше ни слова, он погружается глубоко, выталкивая чуть более громкий скулеж изо рта Тэхена. Руки последнего крепко сжимают простыни, и он немного ерзает, покачивая бедрами, чтобы подстроиться, потому что он так растянут и так полон к тому времени, когда Чонгук полностью входит. Его тело начинает мягко покачиваться в такт толчкам Чонгука, из горла вырывается еще один стон. После этого все встало на свои места, и Чонгук скользнул в него сильнее и быстрее, как и просил Тэхен, обхватив его бедро одной рукой, а другую положив на восхитительно изогнутую поясницу. Кровать протестующе скрипит, но этот звук легко маскируется случайными стонами Тэхена, звуком громким, глубоким и баритонным, танцующим в воздухе со звуком сильного дождя, бьющего в окно. — Блядство, — голос Тэхена мягкий и слегка надтреснутый. Когда Чонгук набирает скорость, от основания шеи до скрюченных пальцев ног бежит расплавленное тепло, но голос младшего никогда не повышается. Тут что-то не так. Что-то странное и непонятное в том, как блондин реагирует (или, скорее, не реагирует). — В чем дело, детка? Ты такой тихий, — Чонгук замедляется до неглубоких, контролируемых толчков, вращая бедрами, чтобы глубже скользнуть в Тэхена. Младший качает головой, тяжело дышит и опускает лицо, чтобы его не заметили. Жар на его лице смущает, и Тэхен не хочет, чтобы Чонгук видел, как покраснели его щеки. — Тэхен? Старший нежно поглаживает шею Тэхена сзади, прежде чем поднимает его и прижимает к груди. Одна из его татуированных рук обвивает талию младшего, удерживая его на месте, в то время как другая скользит по его разгоряченной золотистой коже. Тэхен откидывает голову на плечо Чонгука и издает громкий, неконтролируемый стон, потому что новый угол так чертовски хорош. Это за гранью хорошего, новый угол чертовски удивителен. Головка члена Чонгука давит прямо на пучок сверхчувствительных нервов и посылает резкую дрожь по позвоночнику, и он дрожит в руках Чонгука. — В чем дело, принцесса? Ты никогда раньше не был таким тихим, — Чонгук покусывает ухо Тэхена, медленно двигая бедрами и толкаясь. Хлюпанье легкое, но тихое хныканье младшего почти полностью маскирует его. Тэхен теребит нижнюю губу зубами, тяжело дыша от разочарования. Его брови плотно сдвинуты, а хватка на волосах Чонгука лишь немного напрягается. Чонгук знает, как трахать его, знает, как прикасаться к нему тоже, но он целенаправленно делает прямо противоположное. — Ты что-то хочешь сказать? — Проклятье, — стонет Тэхен. — Трахни меня так, как ты хочешь, Чон. Чонгук тихо посмеивается, обжигающее дыхание веером оседает на плечо Тэхена. Даже не говоря прямо, Тэхен дал темноволосому всю необходимую информацию. Для Чонгука не стало неожиданностью, что Тэхен хочет сделать это грубо. Он ожидал, что он станет таким, на самом деле ожидал этого. Чего он никак не ожидал, так это молчания Тэхена. Семь лет назад Ким Тэхен ныл бы, умолял, плакал об этом. Он так отчаянно хотел, чтобы его грубо выебали, что даже становился болтливым и дерзким, просто чтобы побудить Чонгука трахнуть его. В хорошие дни ему давали кляп, а в плохие — шлепали до слез. Но чтобы умалчивать об этом? Это что-то новенькое. Может быть, Тэхен думал, что Чонгук перерос грубый секс, или, может быть, он думал, что было бы странно просить, ныть или умолять, учитывая их обстоятельства. Что бы это ни было, Чонгука на краткий миг бросило в холодный пот. — Ты должен быть более конкретным, детка, — бормочет Чонгук и останавливает Тэхена, когда тот пытается двинуться для большего трения. Брюнет ухмыляется разочарованному стону, который вырывается изо рта Тэхена; он долго не протянет. Чонгук дает ему еще пять минут, прежде чем тот сорвется и начнет умолять, потому что, как бы ни нуждался Тэхен, он всегда был таким нетерпеливым. Чонгук признает, что он тоже нетерпелив, но будь он проклят, если уступит первым. Он хочет услышать эти слова, хочет насладиться отчаянием Тэхена. — Пошел ты, — Тэхен задыхается чуть сильнее, внезапно начиная скулить, когда Чонгук делает один сильный толчок прямо в простату. Снаружи раздается оглушительный раскат грома, и комната снова озаряется светом. — Давай, Тэ, просто скажи мне, и я дам тебе все, что ты попросишь. — Пошел. Ты. Гром снова злобно ревет и освещает комнату на две миллисекунды, давая Чонгуку краткий обзор блестящего обнаженного тела Тэхена. Обнаженное, потное и слегка дрожащее тело, принадлежащее Ким Тэхену, действительно прекрасно. Тэхен снова скулит, когда получает еще один сильный толчок. Тепло, скопившееся в его животе, уменьшилось до слабого кипения, и он становится чертовски расстроенным. Судя по тому, как Чонгук сжимает его талию, он тоже расстроен. Два разочарованных, сексуально возбужденных мужчины, один из которых дразнится, а другой упрямится. Это уравнение для чего-то взрывчатого. — Ты ведешь себя ужасно грубо, детка, — Чонгук сильно кусает Тэхена в плечо, почти разрывая зубами кожу, и получает громкий, болезненный крик вместе с резкой дрожью от младшего. Может быть, он слишком сильно прикусил, но нисколько об этом не жалеет. Чонгук делает несколько сильных толчков и стонет, когда Тэхен снова тянет его за волосы, а затем замедляется. Он пытается разозлить Тэхена, пытается пробиться сквозь его стены и сломать его, блять. — Чон, ради всего святого, пожалуйста. Пожалуйста, Гуки, я тебя умоляю. Трахни меня, — скулит Тэхен, горло слегка сжимается, когда Чонгук толкает его на четвереньки и набирает скорость. Он, наконец, сдается, маска упрямства срывается с него довольно легко, как только Чонгук начинает трахать его со всеми силами. — Трахни меня сильнее. Дерни меня за волосы, ударь, что угодно. Мне так чертовски жарко, хен. И это срабатывает. Внезапно им становится снова по семнадцать, они теряются в пылу страсти друг к другу, настолько заебанные, что ничего не видят. Тэхен опускает голову вперед и закрывает глаза, сосредоточившись только на ощущении того, что Чонгук полностью разрушает его, портит его наилучшим возможным способом, уничтожая то, что осталось от его колебаний и сомнений. Теперь больше нет никаких сомнений. Хватка Чонгука на его бедрах чертовски близка к тому, чтобы оставить там синяки, пока он трахает Тэхена, стоная низко и дико, когда шлепок кожи становится громче. Он запускает руку в светлые локоны Тэхена и сильно тянет, оттягивая голову младшего назад, чтобы обнажить покрытое потом горло. Молния рассекает небо и ударяет куда-то далеко, смертельно опасная и острая, когда она попадает в цель. — О черт, да, — громко стонет Тэхен. Это тупой клубок жара в нижней части живота внезапно взрывается и течет горячим потоком по венам, облизывая каждый дюйм его кожи и поджигая его изнутри. Покалывание в голове заставляет его дрожать, из горла вырывается еще более громкий стон, и он сжимает простыню до побеления костяшек. — Так чертовски глубоко, да, ах. — Ты этого хотел, котенок? — Чонгук громко стонет, откидывая голову назад и закрывая глаза от блаженства. Все горит. Его кожа горит, его грудь горит, его гребаный разум горит, все горит. У него такое чувство, будто он обмотан толстым слоем пленки и его кожа не может дышать. Он потеет и задыхается, а Тэхен стонет и скулит, тело слегка подергивается с каждым толчком. Все слишком горячо, несмотря на прохладный воздух, дующий из открытого окна, и Чонгук обильно потеет, продолжая вдалбливаться в Тэхена, выталкивая из его рта самые красивые стоны. Он отпускает чужие потные светлые локоны, крепко сжимает бедра с силой — достаточной, чтобы оставить синяки — и тянет его назад, чтобы встретиться с его толчками. — О боже, черт возьми, да. Гуки, я... Чонгук, — всхлипывает Тэхен, все еще дрожа всем телом. Его нервы горят, а легкие требуют больше воздуха, но он не обращает на это внимания. Он обращает внимание на то, что его руки подкашиваются, а лицо наполовину зарывается в подушку. Звуки его стонов приглушаются плюшевым материалом темного цвета, и руки крепче сжимают простыни. Его широкие плечи слегка вздрагивают, и он приглушает сдавленные рыдания в подушку. — Чувствуешь себя хорошо, когда я трахаю тебя вот так? — голос Чонгука хриплый, дыхание горячее и тяжелое в ухе Тэхена от такого большого напряжения. — Я сейчас кончу, Гуки, — тихо всхлипывает Тэхен. Мышцы в нижней части живота напрягаются и расслабляются, и он скулит громче, чувствуя, что с каждым сильным, глубоким толчком становится все ближе и ближе к оргазму. Его громкие стоны превращаются в жалобные стоны и всхлипы, дыхание становится все тяжелее и тяжелее с каждой секундой. — Что это было, детка? Я тебя не слышу, — дразнит Чонгук, грубо кусая Тэхена за мочку уха и втягивая сережку в рот. Тэхен вздрагивает и скулит чуть громче в возмущенном протесте. — Стони для меня громче, ладно? Никто не услышит тебя. — Черт, не останавливайся, Гуки, — он всхлипывает, светлые локоны прилипли к его лбу. — Я собираются, блять, кончить. Снаружи грохочет гром, и небо прорезают молнии, электрические и опасные. Смертоносные, как их любовь, электрические, как высота, к которой они стремятся вместе. Спина Тэхена прогибается ниже, и он громко плачет, приглушенно уткнувшись в подушку. Единственная слеза вытекает из его глаза и впитывается в плюшевый материал, когда Чонгук наклоняется и трахает его сильнее. — Х-хен, я... я кончаю, — всхлипывает он. Вязко и громко он кончает не дотронувшись впервые за много лет, член брызжет спермой по всему грязному бежевому одеялу, а отверстие сжимается сильнее, грубый, отчаянный и громкий вопль царапает его горло и растворяется в воздухе. Чонгук тянет Тэхена вверх, медленно погружаясь глубже и нежно поглаживая извергающийся член Тэхена, чтобы продлить его оргазм. Младший всхлипывает, дрожа на груди Чонгука, откидывая голову назад и прикрывая глаза. Старший стонет, а его бедра все еще толкаются, когда он изливается в презерватив, крепко сжимая талию младшего. Его зубы впиваются в плечо Тэхена, и он свирепо и похотливо рычит, темные, потные волосы свисают около его глаз. Они замирают на минуту, впитывая послеоргазменное тепло друг друга и переводя дыхание. Губы Чонгука покрывают сладкими поцелуями шею Тэхена, и он проводит рукой по прохладной золотистой коже младшего, чтобы успокоить его. Когда их сердца наконец успокоились, а легкие восстановили равновесие, Чонгук медленно вытащил презерватив, затем снял и выбросил его. Пока он идет за чем-то, чем можно вытереть Тэхена, и чистой рубашкой для него, младший плюхается на кровать (убедившись, что он не заденет сперму). Он признает, что ему холодновато без тела Чонгука рядом, но он не собирается хныкать и дуться. Он будет терпелив и подождет. Когда Чонгук, наконец, возвращается, он очищает кожу Тэхена от любых следов и помогает ему надеть боксеры и большую синюю рубашку. Сам он натягивает спортивные шорты (вероятно, те, что надевает в спортзал), затем быстро сдергивает одеяло с кровати и хватает новое. — Ты собираешься просто оставить одеяло на полу? — Тэхен выпускает смешок, пока Чонгук стелет на кровать новое. Он прижимается к Чонгуку, когда тот забирается в постель, внезапно чувствуя усталость и сонливость. — Горничная будет здесь в понедельник утром. Завтра я отнесу его в прачечную, — зевает Чонгук и легонько почесывает Тэхена за ухом. — Не беспокойся об этом, детка. Отдохни, пожалуйста. Тэхен удовлетворенно хмыкает и проводит рукой по груди Чонгука, его веки опускаются от усталости. Дождь снаружи превращается в мягкую морось, где-то вдалеке грохочет гром. Подумать только, Тэхен раньше презирал дождь. Это напомнило ему о том, каким одиноким он был раньше без старшего, каким пустым он был внутри, каким горьким он становился с годами, лежа в постели в четыре часа утра. Подумать только, раньше он завидовал дождю и тому, как много любви он получал и от облаков, и от Земли. Лежать в постели с таким презрением и гневом в груди кажется далеким воспоминанием теперь, когда он лежит в постели рядом с Чонгуком. — Я... я скучал по тебе, Гуки, — шепчет Тэхен, целуя Чонгука в грудь. Он прижимается ближе, тихонько урча, когда Чонгук нежно целует его в макушку. Брюнет нежно сжимает его и растирает кожу успокаивающими кругами. — Я тоже скучал по тебе, детка. Спи, ты устал. И это все, что ему нужно услышать, прежде чем он позволит своим глазам закрыться. Ему кажется, что он слышит что-то вроде «Я никогда не покину тебя, принцесса», но он слишком устал и слишком хочет спать, чтобы понять это. Лежать рядом с Чонгуком — все равно что прижиматься к обогревателю, все равно что котенку загорать на подоконнике. Может быть, он наполовину котенок, как шутил Чонгук. Прежде чем он успевает ответить каким-нибудь невнятным бредом, он уже слишком глубоко погружается в сон. На следующее утро небо унылое и серое, тусклое, как карандаш, которым пользуются на каждом уроке каждый день, и тихие слезы падают на землю, когда Тэхен стоит на балконе перед спальней Чонгука. Он одет только в длинную мягкую синюю рубашку и черные боксеры, принадлежащие все еще спящему брюнету. Восемь утра, воскресенье. Он не знает, почему проснулся, но это так, и, глядя на городской пейзаж Сеула в дождливый день, он думает. Воспоминания. Мягкие поцелуи и нежные щекотки, когда снаружи шел дождь. Объятья под одеялом Чонгука, прижимания ближе друг к другу, когда гремит гром и ударяет молния. Медленный, ленивый секс, которым они занимались, пока буря утихала, только ради того, чтобы насладиться и быть намного ближе друг к другу. Тэхен помнит все это, каждое воспоминание надежно хранится в картотечном шкафу его разума. Он вспоминает то утро, когда его мать нашла их обоих спящими и голыми в постели в конце последнего года обучения старшей школы, с переплетенными руками и ногами. Она потребовала, чтобы они поговорили. Это были самые жалкие двадцать пять минут в его жизни, и Тэхен был абсолютно подавлен тем, что его мать говорила об основах анального секса, презервативах и смазке. Она даже добавила основы ухода после секса, сказала им «не пробовать ничего из этого извращенного дерьма в доме» и предоставила больше презервативов. Воспоминания. Его мать была такой веселой душой, и жизнь без нее стала такой же скучной, как небо после грозы. — Привет, мам, — начинает он тихим и слегка надломленным голосом. Грудь его сдавливает, и сердце разрывается еще сильнее, уже скрепленное дешевым долларовым скотчем и клеем. — Я... я скучаю по тебе. Я знаю, что давно не разговаривал с тобой, но все было так суматошно. Это не оправдание, я знаю, и мне очень жаль. Я очень скучаю по тебе... без тебя мне очень тяжело. Знаешь, на прошлой неделе, когда мои дети в школе подарили мне кружку ручной росписи, я поднял телефон и почти написал тебе в фейс-тайм. Это было так чертовски мило. Он тихо хихикает, но в его смехе нет ни радости, ни счастья. Смех говорит о печали и тоске, о невысказанных словах «Я люблю тебя и действительно хочу, чтобы ты была здесь». Его веки низко опускаются, и он медленно моргает, играя большими пальцами и изо всех сил пытаясь сморгнуть слезы. Тэхен не хочет плакать, но этот комок застрял у него в горле и грозит задушить его, если он не выпустит его. Первая слеза скатывается по его лицу, когда ветер сдувает волосы со лба, касаясь голых ног и ступней. — Гуки сейчас вернулся в Сеул. Я знаю, что ты была очень зла, когда мы расстались, и еще больше разозлилась, когда я сказал тебе, что он переехал в Штаты, но теперь он вернулся после всех этих лет. Я... я боюсь, мама, — говорит он тихо, едва слышно, чтобы никто, стоящий более чем в двух футах от него, не услышал его. Блондин несколько раз потирает один большой палец о другой, пытаясь унять боль в груди, и пытается сморгнуть слезы, действительно пытается, но всхлипывает, и они текут сами по себе. Он наклоняет голову вперед, глядя вниз на всех людей, шагающих вокруг в это раннее воскресное утро, слушая гудки и шум уличного движения, и позволяет дождю капать ему на затылок. Тэхен действительно должен быть внутри, потому что идет дождь и совсем не жарко, как должно быть, но он пока не хочет идти внутрь. Он не получил никаких ответов. Когда он стоит под дождем ранним воскресным утром, он не может не задаться вопросом, действительно ли Вселенная ненавидит его. — Я боюсь... что облажаюсь или что все опять будет не так. Боюсь, что у нас ничего не получится, и я потеряю его в третий раз, мама. Я не могу этого сделать. Я не могу пройти через это снова, я не могу смотреть, как он снова выходит за дверь. Я просто не могу. Мне нужна твоя помощь, мама. Я не знаю, что делать. Он изрек свои страхи в реальность. Семь лет он держал это в себе, заперев глубоко в своей душе, теперь он наконец-то произнес их. Слезы, кажется, никогда не перестают литься, капая с его лица и смешиваясь со слезами с неба. Кто бы мог подумать, что он разделит с облаками столь интимный момент, разделит с ними слезы и мольбы о помощи? Он яростно шмыгает носом и потирает глаза, пытаясь взять себя в руки. Он хочет пришить швы обратно к их первоначальному состоянию, до того, как они были разорваны и распороты, хочет притвориться, что он не разваливается изнутри, что он не ломается на каждом углу, что он не собирается рухнуть и сдаться. Закрыв глаза и обратив лицо к небу, он позволяет дождю капать на его лицо, худощавое, но широкое тело младшего слегка дрожит. Поцелуй в щеку, несколько в лоб, несколько в переносицу, точно такие же, какие его мать давала ему каждое утро перед тем, как отправить в школу, или какие посылала ему каждый раз, когда они прощались по телефону. Черт, он скучает по ней. Он скучает по теплу ее объятий, по тому, как она обнимала его после ухода отца, как крепко прижимала к себе, когда нашла его плачущим на кухонном полу в тот день, по теплым объятьям, как ласковые лучи солнца в весенний день. Еще больше слез заливает его глаза и просачивается через край. Он боится. Он признает это, он смотрит на Чонгука со страхом в глазах. Он смотрит на Чонгука так, словно тот вот-вот растворится в воздухе, как будто однажды он просто исчезнет, и Тэхен снова останется с тупой болью разбитого сердца. Он смотрит на Чонгука так, словно тот на самом деле не настоящий, словно он какой-то извращенный плод воображения Тэхена, и он исчезнет в мгновение ока. Обычно, когда Чонгук не смотрит, когда он погружен в корпоративную административную бумажную работу, Тэхен смотрит на него вот так, вместо того, чтобы составлять учебный план, сортировать или писать оценки для родителей. Тэхен смотрит на Чонгука, как охотник на трехглазого оленя или моряк на русалку. Это взгляд недоверия, с уже принятой идеей, что однажды он уйдет. — Я люблю его, мама, — шепчет он так тихо, что сам себя не слышит. Но он слышит. Он слышит грубые, испуганные эмоции в своем голосе, практически видит страх, который сочится из его рта, и он знает, что теперь его уже не вернуть. Нет никакой возможности обернуться и сделать вид, что он никогда этого не говорил. Он влюблен. Он влюблен в того брюнета, который так страстно обнимал его прошлой ночью, словно он вот-вот умрет и эта ночь станет их последней ночью вместе. Влюблен в человека, чьи глаза хранят ключ к любви, тайны его души в этих бездонных зрачках. Он влюблен в Чон Чонгука. — Я люблю его и хочу, чтобы он остался. Руки Чонгука нежно обвивают его талию. Он нежно целует его в затылок, а потом в макушку, но не произносит ни слова. Не нужно произносить никаких слов, потому что тишина говорит достаточно громко. Тэхен задается вопросом, как много слышал Чонгук, если он все это время стоял позади него, и слышал ли печаль, густо пронизывающую его голос, или страх, бегущий глубоко в его венах. Ледяной страх, почти идентичный чувству одиночества. Тэхен обнаруживает, что страх заставляет его потеть от лжи, заставляет его запихивать правду обратно в клетку на задворках своего сознания и держать ее взаперти навсегда. Он задается вопросом, может быть, Чонгук каким-то образом стащил ключ от этой клетки, когда он не смотрел. Тэхен вытирает слезы и прочищает горло, зная, что ему не нужно напоминать то, что было сказано. Достаточно того, как Чонгук нежно сжимает его. Он слышал, он знает, и он понимает. — Я позабочусь о его безопасности, Мисук, — шепчет Чонгук. — Я позабочусь о нем и больше не отпущу, клянусь. Так что спите спокойно, пожалуйста. Пока я рядом, он больше не прольет ни слезинки. Тэхен дрожит в объятиях Чонгука, и тихий, прерывистый всхлип срывается с его губ. Его глаза закрываются, плечи слегка дрожат, слезы стекают по лицу и смешиваются с дождем. Честно говоря, он не может сказать, какие слезы принадлежат небу, а какие — ему. Небо плачет сильнее вместе с ним, роняя тяжелые капли на них обоих. На секунду ему начинает казаться, что небо плачет из-за него, подстраиваясь под его печаль и давая ему понять, что он не одинок. Его влажные светлые волосы прилипли к лицу в нескольких местах, а ткань рубашки прилипла к плечам, но Тэхен ни разу не пошевелился. Он стоит там, завернутый в теплые объятия Чонгука, и плачет вместе с небом, потому что у них обоих есть о чем печалиться. Кто бы мог подумать, что он разделит мгновение столь интимного общения со стихией, которую когда-то презирал. — Тэхен, — шепчет Чонгук, и его голос легко касается затылка Тэхена. Он колеблется на мгновение, резко обдумывая, должен ли он прервать момент печали Тэхена. — Пойдем в дом, а то простудишься. Младший тихо кивает, снова шмыгая носом, и позволяет Чонгуку увести себя из-под дождя. Оказавшись в теплой спальне Чонгука, он садится на край кровати, тихий, усталый и мокрый от дождя. Он не может заставить себя пошевелиться, только просто сидеть в тишине своей печали и позволять маленьким слезам капать с его лица. Чонгук как можно осторожнее стягивает мокрую рубашку с тела Тэхена и заменяет ее свежей, сухой, гораздо большей. Он знает, что Тэхен — фанат его больших рубашек, поэтому он выудил самую большую, которую смог найти, с достаточно длинными рукавами, и воротником, достаточно большим, чтобы соскользнуть с одного плеча, нежно-розового цвета. Он тщательно вытирает полотенцем влажные светлые локоны Тэхена, прежде чем укладывает его обратно в постель и залезает туда после того, как переоденется сам. Они лежали вдвоем — Тэхен уткнулся лицом в грудь Чонгука, обхваченный этими сильными, жилистыми, покрытыми татуировками руками — и молчали. Здесь чувствуется слабый запах напряжения, но Тэхен не может сказать, почему он присутствует. Может быть, старший слышал, о чем он шептал; то, что он так старался сохранить в тайне. Может быть, чувства не взаимны, и прошлая ночь была испытанием, которое он не прошел. — Я тоже люблю тебя, Тэхен, — шепчет Чонгук, как будто не хочет, чтобы кто-то еще услышал, как будто в стенах есть уши, которые услышат его и расскажут его секреты небу. Он целует верхнюю часть этой путаницы светлых волос и нежно сжимает Тэхена, потому что, черт возьми, ему нужно быть ближе к нему. Ему нужно почувствовать его в своей собственной душе, почувствовать его каждым нервным окончанием, ему нужно дышать Тэхеном. — Я люблю тебя так чертовски сильно, что мне больно быть вдали от тебя, и мне так жаль, что я не мог быть здесь для тебя, когда ты нуждался во мне больше всего. Я ненавижу себя за это, за то, что меня не было рядом, но я обещаю тебе, что никогда больше не покину тебя. — Пожалуйста, не ненавидь себя, Гуки, потому что я прощаю тебя. За все. Я прощаю тебя за все, даже за то, чего ты не делал. Я не должен был так отталкивать тебя семь лет назад, но, пожалуйста, останься со мной, пока я не испущу свой последний вздох, — задыхается Тэхен, рыдания царапают его горло, как дикие животные, отчаянно нуждающиеся в том, чтобы их выпустили из клетки. Они рвут и рвут изнутри его грудь, разрушая его стены и оставляя его голым и уязвимым. Это чувство, которое он всегда ненавидел, чувство, которое всегда оставляет неприятный привкус во рту, потому что в последний раз, когда он был таким уязвимым, он закончил с оскорбленным сердцем, умом и телом, и отсутствующим отцом. — Даю тебе слово, принцесса. Я никуда не уйду, — Чонгук обнимает Тэхена чуть крепче, чуть ближе, дышит чуть глубже. Он не знает, что это за чувство в груди, но что бы это ни было, он не хочет, чтобы оно когда-то исчезло. Пятнадцать дней спустя Чонгук заглядывает в класс Тэхена с ласковой улыбкой на лице, когда видит Тэхена, сидящего во главе класса с книгой в руке, одного маленького мальчика на коленях и семнадцать других детишек, лежащих на красочных ковриках. Они обнимают мягкие игрушки, некоторые лежат на пушистых подушках, а один и вовсе спит. Чонгук стоит в задней части класса с Юнги, Чимином, Хосоком и Момо, все смотрят на Тэхена с таким обожанием в глазах, когда тот заканчивает рассказ и закрывает книгу. Когда он поднимает глаза, его брови хмурятся в легком замешательстве, а затем расслабляются, когда он понимает, что сегодня тот самый день. Его класс должен протестировать новую детскую видеоигру, которую компания Чонгука выпустит через несколько месяцев. Прежде чем обратиться к остальным ученикам, он снимает ребенка со своих колен и уводит другого спящего ребенка в комнату для тихого часа. — Хорошо, мои маленькие утята, Мистер Чон здесь, чтобы показать вам, ребята, совершенно новую игру. Все готовы? — Тэхен присаживается на корточки перед другими детьми и улыбается им, наблюдая, как они буквально сияют от возбуждения. Раздается хор одобрительных возгласов (почти такие же, как если бы он сказал им, что они получат конфеты), и Тэхен хлопает в ладоши и встает. — Ладно! Соберитесь на коврике, и Гуки, то есть Мистер Чон, выйдет вперед и все вам объяснит. Они бросаются на ковер, а Тэхен кричит им, чтобы они усаживались медленно и аккуратно, занимая свои места без каких-либо толчков или пинков. Чонгук, в своей чистой рубашке на пуговицах и черных брюках, выходит вперед и улыбается детям. Он осторожно подтягивает штанины брюк, прежде чем приседает на корточки перед детьми. — Привет, детишки. Я Чонгук, но поскольку вы, ребята, такие милые, вы можете называть меня Гуки, — его кроличья улыбка чертовски теплая, а морщинки вокруг его глаз углубляются с каждой секундой. — Ребята, хотите поиграть? Тэхен не может перестать улыбаться. Он кладет голову на плечо Чимина, улыбаясь ярко и лучезарно, как солнце. Чонгук великолепен на постоянной основе, но когда он появляется перед детьми, Тэхен воочию видит реальную возрастную регрессию. Как будто Чонгук съеживается до размеров шестилетнего мальчика, с широко раскрытыми оленьими глазами и широкой улыбкой. Его грудь может быть широка, как взлетно-посадочная полоса аэропорта, а руки могут быть чрезвычайно накаченными, но все это исчезает, когда он оказывается перед детьми. Дети. Тэхен часто задавался вопросом, каким был бы Чонгук, если бы они когда-нибудь усыновили ребенка вместе. Просыпаясь утром, наблюдать, как Чонгук готовит завтрак с их дочерью, или, возвращаясь домой с работы, видеть, как он играет на заднем дворе с их сыном. Снеговики зимой, песочные замки летом, прогулки по парку весной. Думая об этом сейчас, его сердце переполняется желанием, потому что, черт возьми, будет ли Чонгук заплетать косички их дочери, если они удочерят ребенка? Проходит сорок пять минут, как дети по очереди подходят, смотря, кто сможет попытаться добраться до конца игры. Из всех семнадцати детей, ни один из них еще не смог, и вскоре они тянут за конец рукава рубашки Тэхена и скулят о помощи. — Тэтэ, пожааалуйста, помогите нам, Тэтэ! — Хмм, — Тэхен показушно потирает свой подбородок и мычит, прежде чем улыбается им. — Ладно, ладно, ладно. Он отправляется закончить игру. Дети собираются вокруг него, подбадривая, в то время как другие взрослые стоят сзади и тихо болтают. Он высовывает кончик языка из розовых губ и хмурит брови, пытаясь пройти мимо битвы босса с человеком-кроликом, который предлагает только объятия и морковь для хорошего зрения. Когда он наконец побеждает босса и добирается до конца, все дети кричат и ликуют. Он улыбается и обнимает одну из маленьких девочек, нежно сжимая ее и улыбаясь в ответ Чонгуку. Когда младший идет, чтобы выключить игру и проводить детей на их места, его кровь стынет в жилах. Тэхен останавливается, нахмурив брови в полном замешательстве, потому что это, должно быть, какой-то сбой в игре. Экран теперь черный — титры закончились, но он не может справиться с замешательством, застревающим в его мозгу. Он сейчас обрабатывает информацию в три раза медленнее, чем обычно, и когда он поворачивается, то его сердце цепляется за ребро, которое наверняка треснуло под давлением. Ничего не имеет смысла, ни Момо, стоящая со слезами на глазах справа от него, ни Чонгук, стоящий на одном колене перед ним с черной бархатной коробкой, и определенно ни слова Ким Тэхен, ты выйдешь за меня замуж?, написанные на экране позади него. Все это, блять, не имеет для него никакого смысла. — Тэхен, — Чонгук прочищает горло и берет его за левую руку. Младший мгновенно замирает, его правая рука взлетает вверх, прикрывая рот и скрывая слышимый вздох, который выскользнул из его губ. — Семь лет назад, на первом курсе университета, я дал тебе обещание. Это было обещание, ради которого я так упорно трудился все эти годы. Я знаю, кажется, что это заняло у меня целую гребаную вечность... — Рожай уже! — кричит Момо сквозь поток счастливых слез. Она шмыгает носом и вытирает глаза бумажной салфеткой, которую ей протянул Хосок. Обычно Тэхен хихикал и бросал на нее игривый предупреждающий взгляд, но сейчас его глаза были прикованы к мужчине, стоящему перед ним на коленях. И снова он стоит на краю обрыва доверия. — Но... — Чонгук бросает на Момо раздраженный взгляд, который самым вежливым образом велит ей заткнуться нахуй. — Я хотел сделать все правильно. Я потратил бесчисленное количество часов на работу, черт возьми, я даже переехал в другую страну и потратил еще четыре года своей жизни на получение степени магистра, чтобы выполнить это обещание, потому что это то, чего ты заслуживаешь, Тэ. Семь лет назад я обещал подарить тебе мир, и я имел в виду каждое свое слово. Ты заслуживаешь всего в жизни. Ты заслуживаешь всего меня и всего, что я могу тебе дать. Ты заслуживаешь Вселенной, Тэхен. За эти семь лет я... Я не переставал думать о тебе. Когда я переехал в Штаты на четыре года, я был несчастен. Абсолютно несчастен, потому что, хотя мы и не были вместе, я был так далеко от тебя, и если бы ты когда-нибудь нуждался во мне, я не смог бы быть здесь для тебя. И я был прав. Меня не было здесь, когда умерла твоя мама или когда ты получил лицензию учителя, но я хочу быть здесь для тебя сейчас, — Чонгук потирает затылок, одной рукой все еще держась за Тэхена. Он мягко сжимает ее, делает глубокий вдох и отводит взгляд. Каждая клетка кричит ему, чтобы он остановился, что это может быть ошибкой, и что Тэхен может сказать «нет», но он слишком далеко зашел, слишком глубоко, чтобы сдавать назад. Его взгляд возвращается к розовому раскрасневшемуся лицу блондина, и в груди у него зарождается смех, потому что тот стоит, прикрыв рот рукой и широко раскрыв глаза от удивления. Идеальный, как всегда. Чонгук надеется, что Юнги записывает этот момент так, как он ему заплатил, иначе он совершит незаконные действия, которые идут наперекор основным правам человека. — Я молился, чтобы мой выпускной день наступил быстрее, потому что больше всего на свете хотел вернуться в Сеул и сделать тебя своим. Возвращение сотворило со мной чудеса, но мне все еще чего-то не хватает. Или, вернее, кого-то. Тебя, Тэ. Я скучаю по тебе. Я скучаю по тебе, спящему рядом со мной. Я скучаю по тому, что ты всегда крадешь мои рубашки и надеваешь их, когда готовишь блины посреди ночи. Я скучаю по тем надутым губам, которые ты делаешь, когда что-то идет не так, как ты хочешь. Я скучаю по тебе, и я не хочу продолжать жить без тебя. Итак, как и обещал, если ты позволишь мне, я хочу подарить тебе весь мир и все, что в нем есть. Я хочу подарить тебе вечность. Я хочу, чтобы ты был солнечной стороной для моей темной стороны. Если ты позволишь мне, я хочу дать тебе ту же самую Вселенную, которая предала нас в самом начале. Ты выйдешь за меня замуж, Ким Тэхен, и сделаешь меня самым счастливым человеком на свете? Будешь ли ты для меня всем? Тэхен застыл, его глаза остекленели от непролитых слез, потому что именно об этом моменте говорила его мать, когда упоминала, как они встретились с отцом. Это то — момент, когда его сердце бьется в тройном ритме, а не в двойном, когда его ладони похолодели, а разум побелел — чего он ждал всю свою жизнь. Он наконец-то в эпицентре бури, стоит на краю утеса, видя все ясным зрением. Ветер треплет его волосы, когда он смотрит через край, а внизу нет ничего, кроме гладкой воды. Никаких зазубренных скал, выступающих из-под поверхности этого жидкого разрушения, никакой расплавленной лавы смерти, ползущей вниз по склону утеса. Больше ни один дом не был сожжен дотла, ни одно дерево не было подожжено, ни у кого из деревенских жителей или завсегдатаев вечеринок не расплавилась кожа на костях. Нет. Это история о Ким Тэхене, который изо всех сил цеплялся за край обрыва, звал на помощь, но теперь смотрит вниз и готов прыгнуть снова. Это история о Ким Тэхене, парне, который был влюблен в шутеры от первого лица, в гольфы и розовые свитера, который потерялся в глазах, принадлежащих Луне, но теперь гордо стоит на краю этой скалы, не цепляясь и не крича, но принимая идею падения. Мысль о падении не кажется такой уж плохой, когда одна его рука переплетена с рукой Чон Чонгука, Луна — с Солнцем, левая — с правой. Они уравновешивают друг друга, потому что без толчка нет притяжения. Без верха нет и низа. А без света нет и тьмы. — Да, — шепчет он, слезы прорываются сквозь барьеры его глаз. — Да, Чонгук, да. Они улыбнулись, в глубине их глаз светились любовь и удивление, и вместе сошли со скалы. Падая, они ни разу не взглянули вниз. Ни разу они не отпустили друг друга, потому что ничто другое не имеет значения, когда Вселенная покоится в глазах, принадлежащих любви всей вашей жизни. Это конец истории о Солнце, которое нашло Луну после семи лет одиночества, о том, как оно не сдавалось и никогда больше не отпускало.