I'll be safe

Lewis Capaldi — Someone You Loved

Город дышал осенним утром. Лениво пробуждался, пока непривычно мягкий для Чикаго октябрь прогонял за горизонт сырой утренний туман. Микки проснулся больше часа назад, но, по правде говоря, не особо торопился покидать кровать. Матрас чересчур жёсткий и воняет табаком, занавесок на пыльных окнах нет и пусть и скупые, но слишком яркие для раннего утра лучи проникают в спальню и искрят прямо на простынях и прикрытых веках. Они то и вызволили Милковича из крепкого сна. Но не то чтобы он собирался жаловаться. На соседней подушке, приоткрыв розоватые губы, тихонько похрапывал Йен. Его муж. И Микки просто не мог представить себя в каком-то другом месте, не мог придумать более увлекательного занятия, чем тайное разглядывание умиротворённого лица напротив. Не тогда, когда веснушек на лице его мужа вдруг стало так много, будто за окном разгар солнечного апреля, а не октябрь. Не тогда, когда усыпанные медными крапинами пальцы переплетены с татуированными. И, чёрт возьми, совершенно точно не тогда, когда он чувствует себя настолько к месту. Настолько в безопасности. Микки вроде как всё ещё учится жить в этой новой реальности.

***

Губы нещадно саднит, а желудок болезненно скручивает тошнота от тяжёлого медного привкуса на языке. Милкович сплевывает кровь на тусклую стоптанную траву и, прихрамывая, ковыляет к школьным трибунам, скрытым в густой черноте ночи. Встретиться на стадионе с Галлагером они договорились ещё два дня назад, но именно сегодня отец решил влить в себя пару литров дешевого пойла и внести коррективы в планы сына. Получая в который раз точный удар грубым ботинком по рёбрам, Микки давился воздухом, сжимался в комок и думал только о том, что всего через пару часов он, во что бы то ни стало, увидит рыжего. Быть может, даже забудется с ним на время: у Галлагера удивительная способность — отключать своим присутствием от внешнего мира. Спасать от пугающей реальности. Микки старается не думать, почему в груди становится так тесно, когда в темноте полуночи различает всплеск рыжих волос. И почему шаг сбивается, когда он чуть ускоряется, ощущая себя грёбаным мотыльком, летящим к свету. Он и после себе этого не пытается объяснить. Галлагер что-то там пытается выяснить, руками машет суматошно, вопит про кровавое месиво на лице и никчёмного донора спермы, которого пора лишить родительских прав. Микки не слушает. — Я не пустозвонить пришёл, рыжий лобок, — бросает он и стягивает джинсы, оголяя белую задницу. Чуть позже, когда обветренные губы Галлагера невесомо касаются бледной лопатки, а сам он внутри Милковича двигается так глубоко и правильно, Микки едва сдерживается, закусывая костяшки зубами, чтобы не проскулить всё, что чувствует. И едва не сдаётся, когда Йен зарывается веснушчатым носом в короткий чёрный ёжик на загривке и хрипло нашёптывает:«Мик, Микки, блять… так хорошо». Милкович коротко кивает, пряча лицо в сгибе локтя и цепляясь пальцами за металлическую сетку, потому что хотя бы здесь и сейчас всё действительно хорошо. Потом они просто опустошают пивные банки, а Галлагер рассказывает, как они всем своим сумасшедшим семейством искали блядского Френка, чтобы Карла не исключили из школы. И Микки нравится просто слушать его, нравится, как Йен старается, перескакивая с темы на тему, выглядя при этом полным кретином. Нравится, что между ними никогда не дышит острая недосказанность. В каком-то смысле Микки нравилось то, как Йен помогал ему убегать от реальности.

***

На вкус губы Йена Галлагера, как травка и мятная жвачка. Микки нравится. Он упивается его вкусом и до сих пор поверить не может, что так долго лишал себя такого удовольствия. — Давай убежим, Мик? — просит Йен в его губы, соприкасаясь лбами. — Нахуй всё это, пойдём со мной… Милкович жмурится, остервенело расправляясь сначала со своими брюками, а затем приступая к джинсам Галлагера. Он старается не думать о том, каким маленьким и беззащитным сейчас выглядит Йен, умоляя его не делать настолько разрушительный шаг. Старается не дрожать так явно, чтобы Галлагер — не дай, блять, Боже! — не решил — он, Микки, до одури боится, что это последний раз, когда он чувствует вкус травы и жвачки на губах. Исключительный вкус Йена Галлагера. — Завали хлебало, Господи Боже… — задыхаясь, рявкает Микки, опускаясь на колени. На дешёвых свадебных брюках, взятых в прокате, наверняка останутся потёртости, которые, он уверен, заметит отец. Но Милковичу теперь уже похуй. Он с безысходным отчаянием высасывает из Йена душу через член. Первый раз. Галлагер даже если и хотел что-то ещё сказать, захлебывается воздухом, проглатывая проклятия, и поджимает губы, ударяясь макушкой о стену. Микки честно старается. Он в жизни не брал в рот член другого чувака, но это же Йен. Тот самый Йен, который знает Микки от и до, а главное — принимает любым. Он сам себя ещё не научился принимать, а Йен вот так сразу. Поэтому, Микки очень старается. Заглатывает до распирания в горле, удерживая обнажённые бедра Галлагера, стонет как сучка последняя и облизывается, иногда поднимая на Йена глаза. После Галлагер вбивается в него, размазывая по стене, наказывает, придерживаясь чересчур быстрого и резкого темпа. Микки нравится. Охуеть как нравится. Особенно, когда Йен зажимает его рот ладонью, а сам Микки немного прикусывает зубами терпкую кожу. Нравится жёсткость и ярость Йена, нравится, как он цепляется длинными пальцами за ягодицы до красна. Нравится, что когда через несколько минут Микки будет давать у алтаря лживые клятвы невесте-шлюхе, его задницу будет упоительно жечь, тело будет ныть, а на губах будет умопомрачительный вкус Йена. В каком-то смысле Микки нравилось то, как Йен заглушал его боль.

***

— Идём со мной, Йен, — просит Микки, когда они отдыхают после головокружительного оргазма в замызганном угнанном фургоне. Галлагер молчит, и это пугает больше, чем грядущая неизвестность, больше, чем вынужденная работа на наркокартель и куда больше, чем возможность сыграть в ящик раньше времени. Йен вообще никогда не затыкался, а сейчас вокруг так тихо, что тишиной этой можно подавиться. — Ну что ты будто язык в жопу засунул?.. — нервно рычит Милкович, пока Йен выводит пальцем незамысловатые круги на его голом бедре. — Погнали, Галлагер, дважды просить не стану. — Расскажи мне, — наконец откликается Йен и поднимает глаза. — О Мексике, как там? — А я ебу? — Микки глупо улыбается. — Жарко, наверное, песок там море, все дела. — Никогда не видел моря… — А я о чем, чувак, погнали, погреем жопы. — Для моей понадобиться крем от загара. Прежде чем вырубится окончательно, они больше часа обсуждают всё в мельчайших деталях. Микки обещает, что обязательно прикопает Йена в белоснежный песок на пляже, чтобы снаружи торчала только рыжая макушка, а Йен сокрушается о том, как будет сутки валяться кверху задницей, потому что сгорит на солнце в первые минуты пребывания в Мексике. Микки, несмотря на завывания ветра за стенами фургона, ощущает себя в тёплом коконе. Убаюкивающий голос Йена успокаивает смутную тревогу, выравнивает сбитое дыхание и неровное сердцебиение. Губы Галлагера в полумраке находят его собственные, и между мягкими поцелуями Йен продолжает шептать что-то ужасно глупое, что-то, что заставляет Микки улыбаться. Его тёплое дыхание отдаёт до боли знакомой сладостью, которая переносит Милковича на многие годы назад. Не туда, где ему всё время было больно и страшно, а туда, где долговязый рыжеволосый мальчуган был рядом практически всё время. Где он трещал без умолку, разводил Микки на обнимашки и каждый раз отгребал за это. Где были секретные места, в которых их никто не мог увидеть. Где он, Микки, чувствовал себя свободным. В каком-то смысле Микки нравилось просто слушать голос Йена и ощущать себя в безопасности.

***

— Я люблю тебя, пиздец… я так сильно тебя люблю. Больше всего Микки нравилось, когда Йен не затыкался даже во время секса. Сначала это были просто грязные разговорчики, чтобы вывести Милковича из себя. Потом между ними начали проскальзывать другие, более мягкие слова, от которых в груди что-то судорожно сжималось, а в животе трепетали те самые блядские бабочки. — Я знаю, Йен, блять, только не останавливайся… Прежде чем Микки научился снова отвечать на это, прошло немало времени. Он слишком ярко видел, слишком часто прокручивал в голове последний раз, когда говорил о своей любви к Йену, а в ответ получал: «Да что это вообще значит?» Прошло немало времени, прежде чем Йен вспомнил, что это вообще значит. — А ты… ты любишь меня? — и теперь, изголодавшийся по ответным признаниям, он пытается вытрахать их из Микки каждый гребаный раз. Милкович глухо стонет в тюремную подушку, пока Йен двигается в нём мучительно медленно, нежно выцеловывая потную кожу между лопаток. Переплетает пальцы, прижимая кулак Микки к плоской подушке, а другой рукой пытается пролезть между матрасом и животом Милковича, чтобы погладить его член. — Сука… — Микки побеждено улыбается, рассыпаясь под Йеном, на мелкие тонущие в блаженстве кусочки. — Ты меня любишь, Микки Милкович? — голос Галлагера дрожит и обрывается, переходя в короткие приглушенные постанывания. Микки кончает так сильно, что его на минуту-другую оглушает от волны удовольствия. Йен обессиленно падает на его влажную спину и горячо дышит в шею, даже не думая, покидать пределов измученной задницы. Милкович, в общем-то, совсем не против. — Конечно, люблю… — бормочет он в подушку, и закусывает зарождающуюся на губах улыбку, потому что кожей чувствует момент, когда дыхание Йена прерывается от его слов. — Чёрт, всегда любил. Галлагер выскальзывает из задницы мгновенно, вынуждая Микки болезненно зашипеть, и рывком разворачивает изнеженное тело, чтобы оказаться лицом к лицу. — Повтори, — просит Галлагер, напоминая огромного рыжего щенка. — Я люблю тебя, Йен Галлагер, — по слогам шепчет Микки, с удовольствием отмечая, как с каждым словом восторг расползается по раскрасневшемуся лицу Йена и поселяется в его прекрасных чертах. Это был первый раз, когда Микки снова признался в любви. Потому что ему больше не хотелось убегать. В его реальности снова был Йен, только теперь ему не нужно глушить собой боль Милковича, потому что больше не больно. Даже говорить ничего Галлагеру не нужно, и без пустого трёпа Микки сейчас хорошо, спокойно и безопасно. Микки вроде как начал привыкать быть тем, кого Йен любит.

***

Он ловит себя на том, что совершенно безумно сейчас сравнивает веснушки на лице мужа с листопадом на улицах Чикаго. Отбрасывает неловкие мысли и проводит рукой по предплечью Йена, поглаживая тёплую кожу, сжимая подушечками пальцев твёрдые мышцы. Белёсые солнечные лучи, нещадно бьющие в окно, отбрасывают серебряный блик на кольцо. Муж. Невероятно, блять. — Ты чересчур громко думаешь, — сонный голос Йена окончательно прогоняет утреннюю тишину. Его взгляд проясняется и фокусируется на лице Микки. — Прости, что разбудил, — задумчиво произносит Микки, скользя по усыпанному крапинками плечу к шее, поднимаясь к лицу и, наконец, очерчивая губы Йена указательным пальцем. — Всё хорошо? — в зелёных глазах сквозит волнение. Микки это не нравится. Он двигается ближе, притираясь носом, к носу своего теперь уже мужа, просовывает руку подмышкой Йена, обнимая его и прижимая к себе вплотную. Йен нащупывает под одеялом его ногу и закидывает на своё бедро, спаивая их окончательно. Микки целует его, скользит языком между губ, пробираясь пальцами в мягкие пряди на рыжей макушке. Йену это нравится: он знает. В ответ на ласку его муж улыбается и урчит, углубляя поцелуй. Микки знает, что скоро дом наполнится шумом его многочисленных жильцов. Знает, что занудный брат Йена скоро влетит в их комнату без стука, чтобы зачем-то напомнить младшему о лекарствах. Но сейчас Йен целует его так, будто вокруг никого, словно в мире существуют только они вдвоём, а в жизни Йена нет ничего важнее, чем вот так целовать своего мужа каждое утро перед тем, как они разбегутся каждый по своим делам. И, да, он может привыкнуть к этой новой для них обоих реальности.