Короткое, как выстрел, имя Жан

      Почему-то под старость человека неизбежно тянет погрузиться в прошлое и, более того, оставить свои воспоминания потомкам, дабы они, озарённые мудростью прошлых поколений, не повторяли ошибок или могли быстрее найти путь через тернии к счастью. У меня потомков нет, мои воспоминания вряд ли смогут кого-либо заинтересовать, кроме моего давнего противника, господина Штольмана, да и у него наверняка найдутся заботы более благостные, чай, супруга и потомство весьма многочисленное скучать не даёт. И тем не менее, не буду отказывать себе в маленькой исповеди, слишком долго я молчал, скрывая тайны свои и чужие, надоело.       Итак, с чего бы начать? Обычно повествование ведётся с момента появления на свет, но о сём событии точно мне ничего неизвестно. Кто были мои родители я так и не смог установить в точности, вариантов три, так что пусть тот, кто будет читать мои воспоминания сам выберет подходящий под свой вкус. Первая версия гласит, что мою маменьку, барышню пригожую и из хорошей семьи, обольстил проезжий гусар, да натешившись бросил опозоренной. Разрешившись от бремени, матушка бестрепетно бросила меня на порог воспитательного дома, а сама, не вынеся позора, умерла. Боже, как сентиментально, слезливые девицы будут в полной ажитации. Согласно второму варианту родительница моя прижила меня от женатого мужчины, а поскольку и сама состояла в браке, то свидетельство грехопадения было ей ни к чему. Ну и третья версия и вовсе лишена романтического флёра. Батюшка с матушкой мои были людьми лихими, на расправу скорыми и до чужих денег охочими, а потому в один не самый благостный день нашли свой конец на виселице или каторге. Меня же передали в воспитательный дом, где я и получил первый взрослый урок, простой и короткий, доказанный неоднократно и весьма наглядно: в этом мире надо полагаться только на самого себя. Никто другой о тебе думать не станет, наоборот, при первой же возможности утопит, дабы самому остаться на плаву.       Услышав о том, как удачно устроился имеющий франтоватый вид учитель, сумевший обольстить дочку купца первой гильдии и спешно обвенчанный с ней для покрытия девичьего позора, я понял, что внешний вид — это ключ, открывающий многие двери. Согласитесь, за солидным барином, облачённым в сшитый по последней парижской моде костюм следить будут куда менее пристально, чем за чумазым оборванцем. Конечно же внешний блеск требовал денег, а где их взять, если ты сирота без роду, без племени? Моралист вроде господина Штольмана непременно сказал бы, что стоит поступить на службу, но велико ли может быть жалованье у неоперившегося юнца? Да и что за глупость часами торчать в дурацкой лавке, горбатиться в какой-нибудь пылью покрытой конторе или заниматься ещё чем-нибудь, столь же бессмысленным и бесполезным! Нет, я твёрдо знал, что если хочется больших денег, то закон тебе не помощник, а потому сошёлся с шулерами. Хитрый лис пан Гроховский учил меня охотно, потому в Затонске я и не стал вмешиваться в его дела, а вот угрюмец Ферзь не желал передавать свои знания молодому дарованию в моём лице, за что и умер в захолустном городишке. Нет-нет, его убил не я, зачем делать чужую работу, да ещё и бесплатно, я опять-таки не вмешивался. Знал ли я о том, что Ферзя хотят убить? Разумеется. Мог ли этому помешать? Конечно. Только вот я отлично помню, что не стоит совать нос в чужие дела, если не хочешь до конца дней таскать его в кармане. Вон, господин Штольман проявил рвение и проницательность, а что в итоге? После дуэли (боже, какая глупость!) переведён в убогий провинциальный городишко. Так ведь и там не успокоился, активно суясь в каждую щель и подобно кроту роя носом землю.       Наверное, стоит рассказать о том, как я познакомился с господином Штольманом, а также князем Разумовским и госпожой Нежинской. Что ж, почему бы и нет. Когда я освоил мастерство шулерства, я понял, что сие занятие меня не прельщает. Велика радость глупцов в карты обыгрывать! Мне хотелось чего-то большего, я знал, что моей силе, ловкости, умению скрываться и заметать следы найдётся иное применение, более захватывающее (и денежное, разумеется). Наёмные убийцы учеников не берут, но мне повезло, месье Ренуа, самый настоящий король ночного Петербурга, повелитель смерти, как он сам себя называл, заприметил меня и взял в подручные. Ему нравилась моя осторожность, настойчивость в исполнении заказа, полное отсутствие сентиментальности и элегантность. Кстати, когда Ренуа передал мне всё, что умел сам, я решил, что моим выпускным экзаменом будет убийство наставника. А задуманное я всегда привожу в исполнение. Ренуа умирал, глядя мне прямо в глаза и чуть приметно улыбаясь. Его последними словами было: «Я знал, что не ошибся в тебе». Конечно, смерть ночного короля столицы не осталась незамеченной, полиция выпустила на поиски своих лучших ищеек, но я лишь смеялся над ними. Правда, один весьма настойчивый молодой сыщик, Яков Штольман, привлёк моё внимание. Люблю сильных противников, борьба с ними разжигает кровь.       Господин Штольман сумел невозможное: он вычислил меня. Точнее, понял, кто совершил убийство, но к счастью, для него самого в первую очередь, не сумел найти доказательств, да и наружность мою не открыл, хотя честно пытался. Я вовремя успел убрать свидетелей и почистить за собой, а без фактов слова молодого сыщика не более, чем свидетельства духов, кои так любит собирать Анна Викторовна. Только вот нашлись люди, которые прислушались к умозаключениям господина Штольмана и сумели-таки обнаружить моё инкогнито. Кто они? О, их имена слишком известны, чтобы предавать огласке даже теперь, спустя время, когда многих уже укрыли могильные плиты, а страны и целые империи трещат по швам. Лично ко мне пришла дама невысокого роста в простом тёмном платье. Назвать незваную гостью красавицей я не мог, ничего особенного примечательного в ней не было, но веяло от неё такой силой и властью, таким незыблемым ощущением собственного могущества, что я почувствовал себя путником, перед носом которого ослепительно вспыхнула молния. Незнакомка окинула меня холодным взглядом, слегка приподняла брови:       — Как мне к Вам обращаться?       Имя, данное мне в воспитательном доме, мне никогда не нравилось, ещё пан Гороховский повторял, что Ванькой я дальше извозчика не продвинусь. Мне хотелось, чтобы имя моё звучало резко и хлёстко, как выстрел или удар кнута.       — Зовите меня Жан Лассаль.       Незнакомка даже бровью не повела, кивнула коротко:       — Отлично, в таком случае я — Жанна.       Охотно верю. Интересно, назовись я Артуром, как бы представилась дама, Гвениверой? Нет, образ истеричной красотки, доведшей до безумия любовника и опостылевшей супругу, этой особе точно не подходит. Только Моргана: властная, решительная, одна из тех, кто пишет на страницах истории, не гнушаясь использовать вместо чернил и кровь. Разумеется, чужую, самопожертвование таким дамам чуждо.       — У меня к Вам деловое предложение, — Жанна прошла к диванчику, вольготно расположилась, не дожидаясь приглашения.       Занимательно, но интерес проявлять не стоит, что легко пришло, мало ценится. Пусть откроет больше карт, тогда и решу, стоит ли ва-банк идти. Я коротко поклонился:       — Слушаю Вас.       Жанна заговорила медленно, тщательно подбирая слова:       — Я хочу, чтобы Вы выполняли мои поручения. На оплату заказов я скупиться не стану.       Люблю деловых женщин, с ними приятно иметь дело.       — И какого же рода будут заказы?       Не то, чтобы мне сильно интересно, но нужно проявить любознательность, а то Жанна ещё решит, что я ополоумел от восторга или дар речи потерял в её присутствии.       Жанна коротко усмехнулась:       — Скажем так: сведения. И случайности, меняющие ход истории.       Я понимающе улыбнулся, отстранённо уточнил, понимая, что ступил на очень тонкий лёд:       — Как, например, гибель Государя Александра Николаевича незадолго до того, как он решился короновать свою вторую супругу?       — Именно, — тёмные глаза Жанны насмешливо блеснули. — Мне нравится, что Вы сообразительны. С умным человеком приятно иметь дело.       Я вежливо улыбнулся и опять поклонился.       — Первое задание испытательное. Вы должны собрать сведения о Штольмане Якове Платоновиче, проследить за ним, узнать, куда он ходит, с кем встречается. Разумеется, Вас никто не должен заметить. Через три дня встретимся в Летнем саду, там Вы мне всё и расскажете. А вот это аванс.       Брошенный на диванчик приятной округлости мешочек чуть слышно звякнул. Готов повторить, что мне приятно вести дела с умными женщинами.       Жанна коротко кивнула и ушла, оставив после себя бы лишь слабый аромат духов. Что ж, заказ получен, будем исполнять, откровенно говоря, мне понравилась сумма аванса, а потому хотелось бы продолжить службу у этой дамы. Тем более, что мне и самому интересно попрактиковаться в наблюдении, умение сие весьма выгодное и востребованное.       Господин Штольман ничего примечательного из себя не представлял, типичный фараон: преданный своему делу, убеждённый в неизбежном торжестве справедливости (ну-ну), готовый жить на службе в ходе следствия. Тоненькая невысокого роста темноволосая и темноглазая барышня, как будто бы случайно частенько оказывающаяся рядом с Яковом Платоновичем, привлекла меня гораздо больше. Я даже имя её узнал, так, между прочим: Нежинская Нина Аркадьевна, и оказалась она не кем-нибудь, а самой фрейлиной. Правда, уже тогда я был убеждён в том, что интерес госпожи Нежинской к Штольману носит сугубо практический характер, а ещё, что он её бросит, променяет на другую барышню всенепременно. Есть такой тип дам, ими охотно пользуются, а потом без сожаления оставляют, уходя к другим, это как с деньгами, бумажные, оно, конечно, весьма приятно, но умный человек всенепременно хотя бы часть сбережений переведёт в золото да камни самоцветные и хранить их станет где-нибудь в Швейцарии. Кстати, время показало, что оба мои предположения верны, но не буду забегать вперёд.       Ровно через три дня, когда я прогуливался в Летнем саду, проходящая мимо дама уронила небольшую расшитую сумочку. Помня о том, что репутация — оружие не хуже пистолета, я поднял вещицу и протянул её хозяйке со словами ни к чему не обязывающей вежливости. Конечно же, этой дамой оказалась Жанна, а её манёвр позволил нам начать беседу не привлекая ненужного внимания.       — Итак? — моя протектриса вопросительно приподняла брови, чуть кокетливо наклонив голову к плечу.       Под видом непринуждённой беседы я рассказал всё, что узнал, не забыв упомянуть и госпожу Нежинскую. Жанна оказалась прекрасной слушательницей: не бурлила эмоциями, не перебивала, вопросы задавала только по существу и лишь тогда, когда это было уместно. Честное слово, будь я хоть капельку романтичнее, точно влюбился бы!       — Ну что ж, — Жанна обворожительно улыбнулась, как бы случайно беря меня под руку и одновременно передавая ещё один мешочек, — испытание Вы прошли.       Я чуть заметно улыбнулся, всё-таки не щенок-сеголеток, взятый первый раз хозяином на охоту, нужно и приличия блюсти.       Жанна резко повернулась ко мне, взглянула в глаза пристально, у меня даже дыхание перехватило:       — А теперь скажите: готовы Вы и впредь исполнять мои поручения?       Под тяжёлым взором тёмно-серых глаз лгать оказалось невозможно, да и поводов для отказа у меня не было, а потому я кивнул.       — Отлично, — Жанна опять мило улыбнулась, словно кобра сложила капюшон и отползла с пути, — в таком случае, мне нужно, чтобы Вы стали незаменимы для госпожи Нежинской и через неё вышли на князя Разумовского. Их поручения, Вы, естественно, будете исполнять только после согласования со мной. Когда Вам будет, что мне сообщить, пришлите мальчика с запиской вот по этому адресу.       Мне протянули руку для поцелуя, одновременно ловко уронив в ладонь свёрнутую тонкой трубочкой бумажку, после чего моя спутница развернулась и ушла. Я прочитал адрес, ничего особенного там не было, обычные меблированные комнаты в тихом уголке столицы, любимое место обитания старых дев. Заложив руки за спину, я уходил из Летнего сада, подводя итоги встрече. Итак, я оказался на государственной службе, буду действовать там, где благородные методы господина Штольмана и ему подобных оказываются бессильны. Что ж, не самый плохой вариант, тем более, что скупиться Жанна не будет. И как же мне познакомиться с госпожой Нежинской? Я проводил взглядом нищего, отирающегося у Летнего сада и тонким жалостливым голосом клянчащим у прохожим милостыню, и жёстко усмехнулся. А что, это идея.       Нанятые мной грабители разыграли всё как по нотам. На экипаж Нины Аркадьевны напали стремительно и бесшумно, кучеру моментально свернули шею, с её шеи сорвали ожерелье, потянулись к серьгам в ушах, и вот тут-то настал и мой выход. Я грозно окликнул нападавших, а затем вступил с ними в схватку. Если бы меня спросили, что было в этом деле самым сложным, я бы ответил, что тяжелее всего было драться красиво. Грабители, голодранцы эдакие, всё время норовили испохабить спектакль банальным мордобоем, особо ретивому пришлось даже руку покалечить. Разогнав подручных, я с любезной улыбкой принялся утешать Нежинскую, которая тут же охотно вступила в игру под названием «дама в беде». Обменявшись дюжиной, не меньше, лицемерных улыбок, фрейлина милостиво позволила проводить её до дома. В дороге Нина Аркадьевна пыталась тишком узнать, кто я и откуда, но увиливать от вопросов я учился у настоящих профессионалов, а потому сам узнал о фрейлине гораздо больше, чем она обо мне. К вечеру следующего дня я принёс Нежинской похищенное у неё ожерелье, вскользь упомянув о том, что напавшие на неё грабители БОЛЬШЕ никакого вреда не причинят. Нина Аркадьевна мой намёк поняла прекрасно, пропажу приняла с восхищённой улыбкой и в свойственной ей лисьей манере принялась расспрашивать о том, как мне удалось найти напавших на неё бандитов. Я коротко улыбнулся:       — Сударыня, если мне кто-то нужен, я его нахожу.       — О, — в тёмных глазах фрейлины вспыхнул неподдельный интерес, — признаюсь, Вы смогли произвести на меня впечатление.       Была бы честь оказана! Я сдержанно поклонился:       — Если я могу ещё чем-то помочь Вам…       В тот день Нина Аркадьевна на моё предложение ничего не ответила, да я иного и не ждал, прекрасно понимая, что ей нужно навести справки о моём прошлом, дабы решить, насколько я могу оказаться ей полезен. Доверчивость в шпионской, впрочем, как и преступной, среде не приветствуются, а наивные глупцы, готовые открыться первому встречному умирают быстро.       Около недели я выжидал, а затем посыльный принёс мне записку от Нины Аркадьевны, госпожа фрейлина изъявила желание видеть меня. Отлично, проверка прошла успешно, мои таланты, находящиеся вне тесных рамок закона, были оценены по достоинству. Сейчас начнутся мелкие поручения, тоже своего рода проверки. Мои выводы оказались верны, в ходе беседы госпожа Нежинская как бы между прочим посетовала на то, что отвергнутый поклонник компрометирует её одним неосторожным письмом, написанным ей под влиянием чувств. Красивая легенда, будь я глупее, непременно клюнул бы на неё. Письмо я, естественно, выкрал, за что удостоился милостиво протянутой мне для поцелуя руки и приглашения на ужин. Денег Нина Аркадьевна за мою услугу не дала, скуповата оказалась госпожа фрейлина, мда-с. После кражи бумаг последовала просьба избавить её от одного безумца, следующего за госпожой Нежинской по пятам и наверняка замышляющего недоброе в отношении её особы.       — Самый лучший способ избавления — это физическое устранение, — поведал я Нине Аркадьевне прописные истины.       Ну-с, госпожа фрейлина, что Вы на это скажете?       Нежинская ожидаемо изобразила испуг и смущение (бе-е-е, ну, никакой фантазии!), замялась, испытующе глядя на меня. Я сохранял полнейшую невозмутимость, тем более, что никакого волнения и правда не испытывал.       — Вы говорите страшные вещи, — заметила фрейлина, так и не сумев разгадать меня.       В принципе, можно и прекратить притворство, нерешительность в моём деле может лишь испортить всё. Я подошёл к Нине Аркадьевне, проникновенно заглянул ей в глаза:       — Если кто-то Вам мешает, его лучше устранить.       — Вы меня пугаете.       Готов поклясться всем, что принято считать святым, что в глубине тёмных глаз госпожи Нежинской сверкнул огонёк удовольствия. Отлично, ответ получен, можно приступать. А что касается сказанного фрейлиной, то дай Вам бог, милейшая Нина Аркадьевна, никогда не узнать, как именно я умею пугать.       Помня наказ Жанны, которая в сравнении с госпожой Нежинской нравилась мне всё больше, я сообщил ей о просьбе об устранении нерадивого филёра, сумевшего попасться на глаза фрейлине. Моя протектриса своей невозмутимостью могла бы поспорить с ледяной глыбой:       — Если этот глупец выдал себя, он сам виноват. Очень надеюсь, что в департаменте полиции найдутся агенты и попроворнее.       Вот это женщина, равных ей я ещё не встречал! Задавив некстати пробудившийся романтизм, в моём деле совершенно лишний, я устранил преследователя Нины Аркадьевны, тем более, что особенно изощряться и не пришлось: встретил его в тёмной подворотне и вонзил нож прямо в сердце, филёр даже крикнуть не успел. За исполнение заказа Нина Аркадьевна пожаловала меня своим доверием (я говорил, что она скупа безмерно) и знакомством с князем Разумовским, за что Жанна удостоила меня весьма приятной суммы. Наверняка читателям моих мемуаров (если только после написания оных я не брошу их в огонь) будет интересно узнать, насколько я был близок с госпожой Нежинской. Что ж, не стану скрывать, привязав меня к себе (как она сама считала) кровью, Нина Аркадьевна решила укрепить связь через тело и допустила меня в свою спальню. И это была её очередная ошибка. Госпожа фрейлина слишком привыкла полагаться на личное обаяние и высокий статус, а потому не видела смысла совершенствовать навыки любовных утех и в плане мастерства оказалась весьма посредственной. Зато я позволил себе блеснуть талантами и в этой сфере, окончательно подчинив себе Нину Аркадьевну, возомнившую, что после такого я буду её верным псом до конца моих дней. Не удивительно, что с такой недальновидностью госпожа фрейлина привлекла внимание господина Штольмана, который, не отвлекись он на рыбку покрупнее, князя Разумовского, арестовал бы её ещё в Петербурге.       Впрочем, у Нины Аркадьевны бывали и неплохие идеи, как, например, с карточным долгом пану Гроховскому. История была такова: Яков Платонович, чей светлый разум (и это я пишу без капли иронии) был замутнён охотой на князя и кокетством Нежинской, Кирилла Владимировича усиленно прикрывающей, в пух и прах проигрался моему старому знакомому Гроховскому. Поскольку к людям высокодуховным материальные блага приходят редко, денег для уплаты долга у Штольмана не нашлось. От отчаяния он обратился к Нине Аркадьевне (весьма опрометчиво с его стороны). Мадемуазель Нежинская выпросила деньги у князя, на которого иногда нападали приступы необъяснимой щедрости (видимо, так начиналась старческая слабость). Я передал полученную сумму посреднику пана Гроховского, Анжею, затем улучил подходящий момент и убил его, забрав деньги и передав их Нине Аркадьевне. Кстати, госпожа фрейлина ещё и со Штольмана получила такую же сумму, благородный Яков Платонович и помыслить не мог о том, чтобы остаться должником дамы. Так вот, представляете, с таких барышей мадемуазель Нежинская выделила мне каких-то жалких пять тысяч! А сама, между прочим, получила сорок! Ну ничего, я утешал себя тем, что пан Гроховский не простит подобного обмана и непременно отыграется, доставив Нине Аркадьевне немало неприятных минут. Так оно и произошло, только позже, в Затонске.       Став правой рукой госпожи фрейлины, я свёл знакомство и с князем Разумовским, деятельность и круг общения коего весьма интересовала Жанну. Увы, его сиятельство откровенничать и принимать меня в свою компанию не спешил, постоянно подчёркивая, что он князь, а я так, слуга наёмный, призванный служить воле своего господина. Стоит заметить, что пренебрежение князя досаждало мне гораздо меньше, чем прихоть Нины Аркадьевны, приказавшей мне отправиться в провинциальную дыру под названием Затонск для наблюдения за высланным туда господином Штольманом. К моему искреннему сожалению, Жанна сей манёвр тоже одобрила, а потому пришлось выполнять приказ. Затонск оправдал мои самые худшие ожидания: провинция глухая, каждый человек за событие считается, никаких серьёзных дел нет и не предвидится, суеверный народишко верит во всякую чепуху вроде духов, русалок и прочих оборотней. Яков Платонович тоже ничем примечательным не занимался: служба, дом, беседы да прогулки с голубоглазой барышней, дочерью адвоката Миронова. Тоска смертная, так и запить недолго! От окончательно отчаяния меня спасла телеграмма от Нины Аркадьевны, в которой она приказывала мне убить поставившего убийства на поток господина Морреля. Естественно, я немедленно связался с Жанной, коя под видом отдыхающей прибыла в Затонск наслаждаться милыми провинциальными пейзажами да целебными водами. Выслушав меня, моя протектриса задумчиво прищурилась, помолчала, потом решительно кивнула:       — Да, Морреля нужно убирать, он принялся слишком рьяно уничтожать верноподданных нашей империи.       — А если в процессе его ликвидации пострадает кто-то ещё?       Тёмно-серые глаза опасно сверкнули, в нежном голосе зазвенела сталь:       — Лес рубят, щепки летят, господин Лассаль. Но Штольмана Якова Платоновича берегите. И вообще, присматривайте за ним.       Ну, просто герой-любовник этот господин Штольман, добро, хоть князь не просит с воистину братской заботой присматривать за ним! И чем Яков Платонович дам пленяет? Лицом не сказать, чтобы красавец писаный, характер тоже отнюдь не ангельский, умён, правда, так и этот факт портит излишняя принципиальность и несгибаемость. А вот поди же ты, Нежинская с Жанной о нём заботятся трепетно, барышня Миронова глаз влюблённых не сводит. Даже завидно, честное слово.       Первая попытка ликвидировать Морреля не удалась, Штольман как раз и помешал. Будь моя воля, следователь меня не остановил бы, но помня приказ Жанны, пришлось отступить. Ну да ничего, я пошёл иным путём, несколько затратным, зато с гарантией. Напоил вусмерть кучера, коий возок с арестантом должен был в Петербург доставить, позаимствовал его униформу (полиция Затонска меня просто умиляет, они даже не потрудились проверить, кто на козлах сидит, вот ведь деревня неумытая!), а после пристрелил Морреля прямо в повозке. Вместе с ним пришлось убить двух городовых, но, согласитесь, было бы дико, если бы преступник умер, а охранявшие его — нет. Да и видели они меня, а светить свой чудный облик господину Штольману я не спешил. Многая знания — многая скорби.       После устранения Морреля опять потянулись скучные серые дни, я так расслабился, что мою слежку заметил Яков Платонович. От настырного внимания гения сыска меня спас только вызов в Петербург, Жанна сообщала, что князь Разумовский переезжает в Затонск, и я должен быть при нём неотлучно, регулярно сообщая обо всех намерениях, интересах и посетителях. Насколько я понял, Жанна и те, кто за ней стоит, хотят вычистить целую шпионскую сеть, в которой замешаны и сам Кирилл Владимирович, и Нина Аркадьевна. Поскольку не все звенья цепи известны, князя и Нежинскую не трогают, а вот их посетителей, о которых я самым подробным образом сообщаю, время от времени устраняют. Случается, и с моей помощью, разумеется, за дополнительную плату.       — И ещё, — Жанна мило улыбнулась, — в Затонске живёт некая госпожа Курочкина, она была гувернанткой в доме полковника Лоуренса.       О Лоуренсе я слышал. Английский шпион, прибывший к нам в империю, завербовавший князя и, по официальной версии, погибший во время задержания. На самом деле Лоуренса убил князь Разумовский, на которого полковник самым тщательным образом, свойственным британцам, собирал компромат. Шифровальщицей полковника была его девятилетняя дочь, которая пропала после смерти отца.       — Постарайтесь узнать у Курочкиной, не сохранились ли у неё бумаги, письма, шифровки полковника и, если они имеются, заберите их.       — А если эта Курочкина не захочет отдавать бумаг?       Жанна холодно повела плечом:       — Не думаю, что наша империя много потеряет от смерти старой девы.       Да наша империя и не такое переживёт, особенно, когда во главе её стоят такие решительные особы.       Увы, к моему возвращению в Затонск госпожа Курочкина была мертва и поговорить с ней не представлялось возможным. Если только с её духом, но я не верю в призраков. Зато выяснилось, что существует тетрадь маленькой Элис, в которой юная шифровалищица старательно записывала стихи из слов, диктуемых папенькой. Князю сия тетрадочка тоже была весьма необходима, он даже сочинил трогательную сказочку для соседки Мироновой, искренне убеждённой, что она видит духов, но успеха не достиг. Влюблённая в Штольмана девица Кириллу Владимировичу не поверила и правильно сделала. Пока я прикидывал, как лучше заполучить желанную синюю тетрадь, в дом к князю нагрянул некий господин, преподающий математику и начал, вот болван, шантажировать Разумовского тем, что узнал при расшифровке стишков Элис. Мальчик мой милый, да тебя мне сам ад послал, не иначе! Конечно же, Кирилл Владимирович нахального мальчишку выставил, я пошёл проследить и тут напоролся на господина Штольмана, век бы его не видеть. С наслаждением оглушив настырного следователя, я всё-таки отправился за мальчишкой-криптографом. До сих пор не понимаю, кой чёрт ему понадобился в доме покойной Курочкиной, но он пришёл туда глубокой ночью, да ещё и с девицей Мироновой. И это было точно не амурное свидание, потому что пошли они не в спальню, а в подвал. Нервишки им пощекотать захотелось, что ли? Математика я прирезал, чтобы под ногами не путался, а девчонку, поскольку за её убийство мне никто не платил, трогать не стал. Тетрадочку я хозяйственно прихватил, тщательно сфотографировал, пластины переслал Жанне (получив за труды прекрасное вознаграждение), а саму тетрадь отдал князю Разумовскому, пусть потешится победой.       В скором времени после дела о синей тетради в Затонск прибыл некто господин Буссе, инженер, бумаги коего весьма заинтересовали князя Разумовского, а значит, и госпожу Нежинскую. Жанна же приказала мне следить за тем, чтобы господин инженер, а паче того его документы, не попали в алчные ручки госпожи фрейлины и господина князя. Поскольку полиция Затонска во главе с таким всегда проницательным, когда не надо, Яковом Платоновичем проявляла преступное невнимание к господину инженеру, пришлось действовать решительно. Я залез в номер к Буссе, вскрыл сейф и сломал шею пришедшей делать уборку горничной. Убил я специально, дабы полиция обратила-таки внимание на господина инженера и его портфель. Увы, вместо благодарности я получил кучу неприятностей. Сначала мне пришлось прятаться в насквозь провонявшем духами сундуке госпожи фрейлины, затем меня выдернули из дома князя и с городовыми доставили в управление. Добро, хоть господина Буссе из ручек Нежинской выдрали, только зная сию особу, действие это носило кратковременный характер. Для достижения успеха в защите драгоценного портфеля, я должен был быть на свободе, а Штольман, гад такой отправил меня в камеру. И что, спрашивается, я мог сделать? Бежать, тем самым подтвердив все обвинения и дав Якову Платоновичу кучу козырей против меня? Ага, как бы не так! Пусть пожинает плоды собственной глупости, раз такой болван, тем более, что надолго он меня не остановит, против меня у него нет ничего, я же профессионал.       Только вот недооценил я господина Штольмана, он, оказывается, далеко не всегда действует исключительно в рамках закона. Не успел я выйти на улицу, как меня подхватили два дюжих молодца, дали внушительного тычка и скрутили, лишив возможности сопротивляться. Приволокли меня на какую-то квартиру, куда в скором времени пожаловал и Яков Платонович, сразу приступивший к допросу:       — Кто убил инженера и где портфель?       Вы не поверите, господин Штольман, понятия не имею! В моей камере ничего подобного не происходило. Разумеется, огрызался я только мысленно, провоцировать следователя на рукоприкладство мне не хотелось, и так его подручные, надо полагать, допросят меня с максимальным пристрастием. А ещё я заметил, что Яков Платонович уж как-то излишне обеспокоен и резок, не иначе, в деле оказалась замешана неугомонная Анна Викторовна Миронова. Как показали дальнейшие события, я оказался прав во всём, включая избиение меня двумя подручными Штольмана. Правда, как только я смог освободить руки, я отплатил своим обидчикам сполна, только вот убивать их не стал, помня, что как ни крути, интересы у меня с господином Штольманом одни и те же. А в качестве извинений перед Жанной за неисполнение приказа я привёз ей пластины с фотографиями документов из портфеля инженера. Как говорится, с паршивой овцы…       Видимо, моя промашка послужила причиной возникшей в моих взаимоотношениях с протектрисой холодности, какие-либо серьёзные, заслуживающие того, чтобы я сохранил память о них на бумаге, дела мне перестали поручать. Так, мелочёвка одна, не стоящая внимания. Я начал было серьёзно переживать по поводу возникшего охлаждения, но тут случилось чудо: мне приказали охранять Якова Платоновича Штольмана. Не просто присматривать за ним, а именно охранять, да ещё выманить в Затонск некоего господина Кромвеля. Для достижения желаемого я убил князя Разумовского, причём сделал это так, чтобы первоначальные подозрения падали на Штольмана (будет знать, как в боксёрскую грушу меня превращать), а затем всё указывало на малоумную Элис. Разумеется, господин Кромвель не мог проигнорировать факт убийства своего человека и приехал в Затонск. Я присматривал за ним и Яковом Платоновичем, активно не вмешиваясь, пока у господина Штольмана в очередной раз в одном месте, часто раньше головы решения принимающем, благородство не взыграло. Приспичило Якову Платоновичу побеседовать с Ниной Аркадьевной, попытаться в очередной раз перетянуть её на сторону добра и справедливости. Мда, что любовь к наивной провинциальной духовидице с умными людьми-то делает! Я не успел отвести удар, зато подхватил раненого следователя и на своём экипаже отвёз его в заранее присмотренное (для себя, между прочим) убежище. Кстати, Нина Аркадьевна проповедями господина Штольмана не прониклась, приказала мне убить счастливую соперницу в борьбе за сердце следователя — Миронову Анну Викторовну. Приказать-то приказала, а вот денег не дала, потому погонял я девчонку хорошенько, припугнул, чтобы она хоть немного поутихла, да и ушёл, намекнув, от кого именно опасность исходит.       На этом и закончились мои приключения в провинциальном Затонске, более я ни с Яковом Платоновичем, ни с Анной Викторовной, ставшей его супругой, не встречался. Сам же я верой и правдой служил Жанне до тех пор, пока на трон не взошёл Николай Александрович. Посмотрел я на нового самодержца российского, послушал, что о нём в народе говорят, да и уехал подальше, благо Жанны на тот момент в живых уже не было, от сердечного приступа скончалась, а более меня в её окружении никто не знал. Так что, возможно, я кого и разочарую, но всё у меня в жизни тихо и покойно, призраки прошлого не беспокоят. А рукопись уничтожать я не стану, кто знает, может, и на неё свой читатель найдётся.